Библиотека.
"Страницы жизни Суфия"
Мушараф Хан

1971г.

 

ВВЕДЕНИЕ

Слова «Индия» и «Восток» в большинстве европейских языков приобрели некий ореол мистики, романтики. Когда кто-то начинает говорить об Индии, на ум приходят мысли о древнейшей цивилизации, над которой не властны время и возраст.
Тем же, кто ищет высокой духовности и культуры, Индия представляется неким хранилищем мудрости, обителью святых и духовно богатых душ. По сути дела, вокруг этой страны сформировался целый миф, который теперь (1970) привлекает в Индию 250,000 молодых людей и девушек ежегодно. Они странствуют по ее дорогам (даже пешком) в поисках своего «учителя» или просветления. Не меньшее количество людей среднего возраста за год приезжает туда — на самолете, или другом, более удобном транспорте — в надежде посмотреть на ее прекрасные храмы, тихие и спокойные деревни, добродушный и таинственный народ; заснять это все на камеру, записать на магнитофон и т.д., а затем, вернувшись домой, устраивать слайд-шоу или с видом знатока рассказывать об Индии.
Эта книга появилась, чтобы дать читателям нечто утонченное, нечто подобное дорогому парфюму, изысканному аромату, картину той Индии, которая сама по себе и есть романтика и духовность; народ, среди которого появлялись святые, а души становились возвышенными.
Пир-о-Муршиду Мушараф Хану, который надиктовал большую часть этой книги где-то в 1932, а также и все остальные ее части — в шестидесятых, удалось достичь в рамках ее того, что удавалось лишь нескольким авторам. Он смог показать нам ту настоящую Индию, которую хотел бы видеть каждый. Ту страну красоты и совершенства, которая, кажется, существует только в мечтах. Землю, по которой ходят миролюбивые люди и на которой возникает устойчивая культура. Автор не использует чрезмерно ярких красок, в его книге нет каких-либо сверхинтересных или сенсационных историй. Эта книга прозрачна, и прозрачность эта заключается в ее простоте, искренности и честности.
Индия, которая сразу оживает в наших мыслях и сердцах, едва лишь мы прочтем несколько страниц, в книге обретает именно такой романтический образ, который представляется всякий раз, когда мы вспоминаем это слово. Это именно та страна, которую, бросив все, ищут те 250,000 молодых людей. Это именно тот бесценный антураж, который был так необходим объективам дорогих камер.
К сожалению, для тех, кто посетил Индию в эти последние десять лет и в ком есть сколько-нибудь честности, страны, которая описана в книге, уже не существует. Она стала мечтой о ближайшем прошлом, или пожеланием, каким хотят видеть люди далекое будущее; реальность ее растворилась в океане культур и перемен.
Мы никогда не сможем по-настоящему отблагодарить автора этой книги, ибо на этих страницах есть то, что не попадет ни в какой объектив, и то, к чему не может прийти ни один странник, ищущий общества «садху» или святых.
Послание суфиев, которое доставил на Запад Инайят Хан, старший брат автора, — Мушараф Хана, также несет в себе некие тонкие мотивы и блестящие моменты, которые мы можем прочувствовать, читая эту книгу.
Вне всякого сомнения, для исповедующих суфизм, книга «Страницы жизни суфия» станет бесценным сокровищем, которое поможет понять Посланника Суфиев, Послание Суфиев и само движение вообще. И путь читатели найдут среди этих страниц то, что будет двигать ими всю жизнь.

Машаик Фазаль Инайят Хан.

Предисловие ко второму изданию (1971).

В это издание включено большое количество новых материалов, главным образом, записанных со слов Мушараф Хана. В конце книги, под названием «Страницы из дневника суфия» помещены его статьи, опубликованные в журнале «Суфий», посвященном мистицизму (1933).
В последних главах «Паломничество в Индию» приводится его собственный рассказ автора о путешествии по Индии, в которой он не был уже двадцать пять лет (впервые опубл. В журнале «Суфий», 1936).
Пожалуй, сейчас миру как никогда более нужна красота и нравственная чистота, которая содержится в этой книге, и мы надеемся, что эта книга — хотя и небольшого объема, но не имеющая себе равных по духу, найдет путь к тем сердцам, которые открыты для ее послания.

С. М.

Предисловие к первому изданию

Наш интерес к Индии, похоже, растет прямо по часам. И по мере того, как он увеличивается, нам становится все более необходимо лучшее понимание истинной души народа Индии, ибо от этого понимания зависит будущее наших с ним отношений. О Востоке написано много книг. Одни — полны диковинных историй, другие — просто описания, третьи — посвящены социальным вопросам. Еще есть огромные тома, посвященные толкованию философии и религий Востока. Но есть и то, что редко удается передать — естественная одухотворенность, вдохновение, которое исходит от жизненного уклада индусов, в семье и обществе, когда жизнь проходит в атмосфере высоких духовных идеалов и это воздействует на невинное мышление ребенка и чувствительное — молодого человека. И это именно то, что делает книгу Мушарафа Муламия Хана столь ценной для каждого, кто интересуется мировоззрением индусов. На ее страницах мелькают князья, факиры, мистики, музыканты; нам предстают картины диковинных мистерий и живописных церемоний. Однако самое устойчивое впечатление, и в то же самое время наиболее сильное — это нечто невыразимое, напоминающее аромат, парфюм, благовоние; возможно то, о чем суфий скажет «принадлежащее к розам».
Может быть, это слишком тонкое понятие, чтобы его постигли все. Но тем, кто сможет это сделать, оно даст такое понимание жизни индусов, которое не дадут тысячи страниц интеллектуального анализа.

Е. А. Митчелл

ПРЕДИСЛОВИЕ

Цель суфизма сегодня — способствовать пониманию между разными цивилизациями, между Востоком и Западом.
Пусть эта книга поможет вывести наружу ту красоту, что скрыта в человеческом сердце и установить мир среди людей и внутри человека, к чему стремится каждая душа.

 

ВВЕДЕНИЕ
Предисловие ко второму изданию (1971)
Предисловие к первому изданию
Предисловие

ГЛАВА 1
Житие моего отца, Рахмат Хана. Его приезд в Бароду
ГЛАВА 2
Мой дед, Мула Бахш - Воплощение Тьягераджи. Как он поселился в Бароде
ГЛАВА 3
Дом Мулы Бахша. Слово об индийской музыке.
ГЛАВА 4
Моя бабушка и мать.
ГЛАВА 5.
Годы учения
ГЛАВА 6
Жизнь дома.
ГЛАВА 7
Индийские праздники
ГЛАВА 8
Идеалы. Смерть отца
ГЛАВА 9
Как Инайят Хан приехал в Хайдерабад и пел перед Низамом. Как он встретился со своим мюридом
ГЛАВА 10
Моя жизнь у Инайят Хана
ГЛАВА 11
На запад
ГЛАВА 12
Махараджа Бароды. Его реформы и двор
ГЛАВА 13
Блеск Хайдерабада
Низам - поэт и врачеватель
ГЛАВА 14
Путешествие в Америку
ГЛАВА 15
Контрасты
ГЛАВА 16
Миссия моего брата
ГЛАВА 17
Мистика. Идеалы

ЧАСТЬ II
Страницы из дневника суфия
ГЛАВА 18
Музыка на Востоке и на Западе
ГЛАВА 19
О звуке
ГЛАВА 20
О Тайне Звука
“Что это за звук, что поглотил весь мир?”
ГЛАВА 21
Красота

ЧАСТЬ III
Паломничество в Индию
ГЛАВА 22
К святым гробницам Багдада и Аджмира
ГЛАВА 23
Дань Почтения Живому Святому
ГЛАВА 24
У могилы Инайят Хана

 

СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ СУФИЯ

Глава 1

Житие моего отца, Рахмат Хана. Его приезд в Бароду

Мой отец, Рахмат Хан, был музыкантом и учился своему искусству у одного великого певца, известного главным образом за свое знание древней священной музыки, которую мы называем dhurpad. Dhurpad — это музыка одной духовной школы, которая существовала в Индии до воцарения Моголов. Как и любую другую индийскую музыку, ее никогда не записывали, она передавалась от учителя к ученику и от поколения к поколению. В Индии нашу музыку изучают в присутствии учителя — слушая его и подражая ему. Можно сказать, она переходит «от души к душе».
Учителя моего отца звали Святым Элиасом, и он не только учил его музыке, но также был его духовным наставником или мюридом, ибо он был мистиком и святым человеком. У него было несколько учеников, а сам он был факиром, «королем без короны», всегда рассчитывающим на провидение Божье. Он жил только пожертвованиями. Когда ему случалось поститься по нескольку дней, один из его учеников выходил в город и брал его посох. И купцы, видя посох святого Элиаса сразу давали ученику все необходимое. Иногда сам махараджа — правитель той страны, посещал его — своего мюрида и приносил ему в дар деньги и золото. Все это сразу мюрид раздавал своим ученикам и говорил им, что все это надо потратить в тот же день. Иногда, если дар был очень большим, мюрид раздавал его жителям окрестных деревень. Он делал это, чтобы сохранить свою независимость и показать, что служит только своему божественному искусству — музыке, и что живет только ради служения Богу. Ибо только независимость создает художника и хранит искусство.
Своих песен у него было мало, но все они были классикой и их высоко ценили музыканты. Среди его учеников были индуисты и мусульмане, и все они были очень привязаны к нему. Сам же он вел жизнь аскета, человека не от мира сего, живущего только в своей божественной музыке. Так, мой отец учился у него, а потом выучил тому же нас — своих сыновей. И мы, все три сына, стали музыкантами.
Мой отец принадлежал к роду Машаихов из Пенджаба Он родился в 1843 году и жил с семьей в Сиалкуте. Его предком был сам Джумашах, святой покровитель Пенджаба, к его гробнице каждый год приходит много паломников со всех областей Индии — иудеев, христиан, мусульман и индуистов: все они одинаково почитают этого святого. Отца моего отца звали Бахадур Хан, и тот был суфием и провел свою жизнь, изучая учение суфиев. Он хранил верность его идеалам.
Отец остался сиротой когда был еще совсем ребенком. После смерти Бахадур Хана о нем стал заботиться его старший брат Зафар Хан, которые был его старше на четырнадцать или на пятнадцать лет. Истории, которые рассказывают про моего отца, пока за ним присматривал Зафар Хан, могут послужить, пожалуй, иллюстрацией индийского мировоззрения и семейного уклада. Рассказывают, что однажды, когда Зафар Хана не было дома, отец опоздал к обеду, и за это его сводная сестра (моя тетя) стала бранить его. А у отца был очень независимый характер и к тому же он был весьма чувствительным — он не мог выносить брани своей сестры, он ожидал от нее нежности, внимания и понимания. И на самом деле, она его любила, только сам он был слишком чувствительным. Так вот, мой отец резко (так свойственно мальчикам) вскочил, чуть ли не подпрыгнул, и сказал что пусть лучше будет один, чем под чьей-либо опекой, и выбежал из дома. Когда вернулся старший брат, он увидел, что мальчика нет дома уже долгое время и к тому же никто не знал, где он. Мой дядя не находил себе места от горя и тревоги, но как найти мальчика — это было действительно загадкой. Он мог спрятаться где-нибудь на улице неподалеку от дома. Он мог пойти и гораздо дальше, и вообще перебраться в другую страну — Индия, как вы знаете, состоит из многих стран. Было трудно даже представить, не имея ничего определенного, куда могла увести мальчика его мятежная ищущая приключений натура.
В Индии верующие часто приходят к могилам святых и молятся об исполнении своих праведных желаний. Традиция у нас такая — приходить туда всякий раз, когда нам трудно, когда умирает надежда, когда не знаешь, куда идти — за утешением и обретением смысла в жизни. Поэтому мой дядя решил, потратив несколько дней на безуспешные поиски, посетить гробницу одного суфийского мудреца и там помолиться о своем младшем брате. Сначала он сделал все, чтобы его жена и дети не испытывали нужды, пока он будет отсутствовать, а затем отправился к гробнице и сидел там днями и ночами, постясь и вознося молитвы единственно о том, чтобы его брат был в безопасности.
Младший брат как раз в это время начал ощущать беспокойство. Он чувствовал, что как будто кто-то, более сильный чем он сам, управляет им. Наконец он повернулся по направлению к дому и пошел обратно, — против своей воли и намерений. Вернувшись домой, совершенно измотанный (он проделал действительно долгий путь), он сразу спросил: «Где мой брат?». И тогда младший сын моего дяди, Мер Бахш, который позже женился на моей сестре радостно воскликнул: «Он сидит у гробницы святого аж с того момента, как ты ушел. Я побегу и позову его».
И этот ребенок, счастливый от того, что несет отцу добрые вести, бегом проделал весь путь до гробницы, а это около пяти миль. Там он увидел своего отца сидящим на коленях и погруженным в молитву и медитацию. «Он вернулся!» — выкрикнул ребенок. И тут же Зафар Хан, очнувшись от молитвы, вскочил на ноги и побежал домой, чтобы снова увидеть брата. Он обогнал своего сына, оставил на дороге своего собственного ребенка, только чтобы увидеть вновь обретенного брата; а увидав его тот упал в обморок, ибо дядя очень исхудал от многодневного поста. Его духовное стремление найти брата достигло святого и перенеслось в космос, где превратилось в силу, вернувшую брата домой. Из всего этого мы можем понять, что за нами стоит одна общая жизнь, один дух, одно и то же общее движение. Так что, все сработало гармонично и благодаря этому желание старшего брата, который неустанно молился и постился, исполнилось. И таким образом мы можем видеть, что может сотворить сила духа и сила любви — они могут творить чудеса на земле. Да и любовь сама по себе и сила, и чудо.
Хотя мюрид, у которого учился мой отец, был факиром, сам отец факиром не стал — он, продвинувшись в своем искусстве, стал «устадом» или профессиональным преподавателем. Когда он перенял достаточно знаний от своего мюрида, он отправился на «турни», или на гастроли (это тоже наша традиция) — это несколько напоминает концертные туры западных певцов — играть музыку и петь песни во всех городах, что были на пути.
В стародавние времена в Индии был такой обычай — если есть две разные семьи, и родители одной симпатизируют родителям другой, то часто их целью становится брак их детей. Они могут обсуждать это еще до того, как появится сам ребенок. То есть, допустим, в одной семье есть сын, а в другой — дочь, и эти семьи знают друг друга очень хорошо. Тогда родители договариваются между собой, что когда придет время, их дети поженятся. Именно так мать моего отца договорилась с другой семьей, в которой росла дочь, что, дескать их дочь должна выйти замуж за моего отца. Но молодой Рахмат Хан очень любил путешествовать и не хотел обзаводиться семьей так рано. Он на много лет покинул свои края и поселился далеко от родины. Но так как между родителями был договор (а он не стал его рассматривать серьезно), девушка, которой было сказано о том, что она должна выйти замуж за Рахмат Хана, сделала его своим идеалом и отказывалась выходить замуж за кого-то другого. Она заявила, что если однажды ее имя связали с ним, то так тому и быть в веки веков, и что она не желает иного мужа. Он был ее идеалом и она хранила этот идеал до самой своей смерти. Когда ей сказали, что Рахмат Хан женился, она ушла из жизни, поручив себя воле Бога.
Такое случается очень редко; это поступок, достойный святого. Мой отец, когда ему об этом рассказали, был очень опечален. Она жила идеалом Бога и была счастлива ими до конца своих дней; ее душа была святой. Молодые всегда слишком верят в то, что опека родителей и старших обеспечит им счастье в будущем.
Разлука с сыном не прошла безболезненно и для матери. Любовь к сыну и слезы разлуки сделали ее почти слепой, и она потеряла желание жить дальше. Когда к ней возвращалось сознание, она всегда звала своего сына Рахмат Хана. Наконец, она оставила этот мир, так и не увидав сына. Он был самым молодым и поэтому не мог понять ее любви и горя. Он думал, что пройдет время, и он вернется домой, когда все уладит. В то время он не понимал, так как она жила со своим старшим сыном Зафар Ханом, что ее любовь к младшему была так же велика. Позже, когда отец все это осознал, он часто плакал, когда вспоминал о матери. Особенно, когда он потерял своего сына Карамат Хана — тогда он говорил, что ему просто невыносимо сознавать, какие он страдания доставил своей матери.
Так, отправившись гастролировать и придя в Аджмир, он подумал, что не может покинуть это место, не посетив гробницу Мойнуддина Чишти, великого суфийского мыслителя и основателя одноименной школы, к которой мы все и принадлежим. Кроме того, мой отец, тогда еще молодой человек, хотел узнать куда держать путь, в какой город Индии ему следует идти со своей музыкой.
И так он почтительно стоял у могилы святого, переполненный желанием получить знак от него. Он стоял и стоял в ожидании, и вдруг почувствовал легкое головокружение, словно все его физические ощущения несколько притупились. В следующий момент все перед ним исчезло, а затем ему показалось, что из земли выходит тень святого, а лицо его было покрыто цветами.
Святой будто бы сел, и обеими руками снял с лица цветочный покров, так чтоб отец мог его видеть. Моему отцу также показалось, что перед тем как видение исчезло, святой жестом указал в определенную сторону. Следуя этому направлению, отец пришел в Бароду, что находится в области Гуджарат. Таким образом мой отец, уроженец Пенджаба, оказался в Западной Индии, где и нашел себе жену и где родились его дети.
Когда мой отец только пришел в Бароду, у него не было намерения там поселиться. Это произошло чисто случайно — его знакомый привел его в дом отца моей матери — Мулы Баха, который в то время обучал музыке махараджу Гайквара, и был главной фигурой в музыке на тот момент.
Современники называли Мулу Бахша «утренней звездой», ибо полагали, что он вернет музыку в Индии на то место, которое она должна занимать. Сначала он заинтересовался личностью моего отца, а спустя некоторое время он понял, что нашел, пожалуй, одного из самых лучших исполнителей музыки в стиле «дхурпад».
В доме Муллы Бахша проводились «дарбары» — встречи ученых мужей Индии, поэтов, философов, музыкантов, всяческих мыслителей. Без рекомендации Мулы Бахша и его семьи махараджа не допускал к своему двору ни одного музыканта. Случилось так, что мой отец своей игрой и пением заслужил большую похвалу. И после такого успеха Мулла Бахш привел его к махарадже Гайквару, который послушав его, спросил со всей учтивостью (за это его и любили в народе), не хотел бы отец служить при его дворе?
Так мой отец остался в Бароде. Он был тихим и сдержанным человеком, но всегда легко и быстро находил себе друзей.
Больше всего им восхищались за то, что «он выпевал целую ноту», как у нас говорится, — то есть он сохранял удивительную чистоту тона. Его тонкий музыкальный слух не мог выносить фальшивых нот. Как учитель, он был очень строг со своими учениками, даже с детьми; если они фальшивили, он очень сердился — точно так же как некоторые итальянские маэстро былых времен.
Он говорил: «Я учился музыке с терпением, послушанием, любовью, уважением и самозабвением. Именно так я смог постичь древнюю музыку дхурпад. Я учился и служил своему учителю. На это ушла большая часть моей жизни, и она была полна самоотречения и скромности». Поэтому он требовал, что если его дети хотят выучиться у него музыке, то они должны также относиться к себе. Он говорил «Я не хочу, чтобы ваше обучение было легким только потому, что вы — мои дети. Так быть не может».
Мой отец был верным другом и миротворцем. Друзья очень уважали его за честность, за то что он был надежным другом и ему можно было верить. Даже среди банкиров он пользовался таким доверием, что когда к ним обращался какой-нибудь музыкант с просьбой о кредите, они всегда спрашивали Рахмат Хана. Банкир Бандхара Першотам Бапу так и говорил: «Если Рахмат Хан поручится за вас, я выдам вам кредит». Его слово было настолько ценным, что банкирам не требовалось никаких бумаг — достаточно было всего лишь его слова. У него было доброе сердце и он часто помогал своим друзьям таким образом, но иногда из-за своей доброты ему приходилось выплачивать долги своих друзей банку из своего жалованья.
Он часто выполнял роль третейского судьи среди музыкантов и певцов и разрешал споры между ними. Его не прельщала, даже когда он был молодым и только приехал в Бароду, разгульная сторона жизни, которая всегда является соблазном для артистов всех времен и всех стран; при том, что двор махараджи в то время был знаменит своим блеском, красотой танцовщиц и великолепием празднеств и спектаклей. И скорее благодаря серьезности и устойчивого характера моего отца, чем нежели таланта артиста, Мулла Бахш пригласил его к себе в дом, а затем сделал его своим зятем.
От брака первой дочери Муллы Бахша Фатимабиби с Рахмат Ханом родилась дочь Дженнан-биби. Через несколько лет Фатимабиби умерла. Рахмат Хан впал в глубокое отчаяние и даже хотел уехать из Бароды на родину, однако моему деду (Муле Бахшу) так нравился его благородный характер, что он не хотел его отпускать и позволил ему жениться на второй своей дочери. Ее звали Хатидже-биби. От нее у отца было четыре сына. Старшего звали Инайят Хан, второго — Мехебоб Хан, третьего — Карамат Хан (его еще дома называли Папумиян), а четвертым был я — Мушараф Хан. К сожалению, Карамат умер, когда ему было восемь лет, а немного позже и мать покинула этот мир, ибо не могла пережить эту потерю. Карамат был очень храбрым и талантливым. Он ничего не боялся, он мог даже ездить на спине лебедя, и эти по природе агрессивные птицы сносили это безропотно.
Будучи устадом, мой отец жил очень практично, но всегда с должным вниманием уважением относился к религии. Он был всегда готов оказать гостеприимство факирам и мадзубам, он приглашал их к себе и делал для них все, что мог, поскольку считал их святыми. Он говорил нам, своим детям, чтобы мы глубоко их уважали, и показывал на их примере, какие возможности саморазвития скрываются в человеке. Медзоб — это душа, которая живет в единосущности с Богом, поверх земной жизни. Его вид может вводить в заблуждение земных людей, — им он кажется сумасшедшим. Медзоб редко дает кому-либо свое благословение, но отец считал, что само их присутствие — уже благословение и старался, чтобы мы находились рядом с ними, когда они приходили к нам за едой или ночлегом.
Он учил нас наблюдать за ними, но не подражать и не следовать и; придерживаться равновесия в жизни, не вдаваясь в крайности.
Его самым заветным желанием было воспитать нас так, чтобы мы смогли прожить счастливую и хорошую жизнь. Именно поэтому, когда он узнал, что маленький Инайят Хан писал стихи, он уничтожил их все. Он хотел, чтобы мой брат перестал даже думать стать поэтом. Поэзия или мистицизм казались ему дорогой к трагедии и горю, дорогой, уводящей от реальной и счастливой жизни.
Он придерживался широких взглядов. Например, он никак не препятствовал нам, своим сыновьям, жениться на девушках другой касты или религии. Он вообще не имел никаких предрассудков по поводу религии или национальности. В этом как раз и проявлялись его убеждения суфия. Такое отношение сделало моего отца очень уважаемым человеком в глазах моего деда и всех членов его семьи. За это его почитали до самых последних дней его жизни.

ГЛАВА 2

Мой дед, Мула Бахш — Воплощение Тьягераджи. Как он поселился в Бароде.

Имя «Мула Бахш» означает «одаренный». Этим именем наделил моего деда, когда тот был ребенком, один старый дервиш, которому он сослужил добрую службу. Тронутый вежливостью и добротой мальчика, старик благословил его и предсказал ему успех и счастье.
«Не хочешь ли ты принять новое имя?» — спросил он его, — «Когда так, то пусть с этого дня будут люди звать тебя Мула Бахш, то есть одаренный. И с этого дня да будет вместе с твоим именем счастье и процветание. А теперь возьми с собой мое благословение и иди в мир, где тебя ждет слава и удача». Такова эта история.
Истинный дервиш — это тот, кто чувствует Бога каждый миг своей жизни: если он ходит, он что-то делает; если он сидит — он что-то делает; если он смеется или плачет — все равно он всегда что-то делает. Может быть так, что земные люди сочтут такого человека мечтателем, совершенно бесполезным в этом мире, однако с точки зрения суфия все как раз наоборот.
Сама личность тех, чья душа одухотворена и развита (это еще встречается в Индии), приносит возвышение, излечение и утешение, ибо эти люди постоянно практикуют самоотречение в жизни, которому учил Иисус Христос, равно как и многие другие великие Посланники. И это является первым уроком, который получает суфий в своей жизни. Среди душ тех, кто живет на Востоке и практикует такое самоотречение следует искать настоящих учеников Иисуса Христа; они каждое мгновение чувствуют свой путь и знают, в чем он заключается.
Можно даже сказать, что молитвами и силой любви этих благословенных душ держится весь мир и они спасают его от уничтожения. Их молитвы, их благие слова, само их присутствие — все это ценится у суфиев. Они все время трудятся ради созидания, прогресса и высшей эволюции всего мира.
Сознательно или несознательно, они выполняют свою миссию, которая поручена им Божественной Силой. Поверх земной благодарности, понимания; свободные от привязанностей и национальной принадлежности — они всего лишь ощущают этот океан любви, который является наследием каждой души на земле; они желают плыть по течениям этого океана, они дышат его воздухом. В глазах этого мира они могут быть ничего из себя не представляющими, ничего не значащей мелочью, но в Мире Духа их ценят очень высоко и относятся к ним с великим почтением. Один суфийский дервиш как-то сказал: «Счастлив тот, кто отвратился от мира; никто не ищет его и он никого не ищет. Пойманному в силки этого мира ускользнуть от него — это удача, ибо мир — это источник боли и печали, а мудрецы зовут его постоялым двором».
Можно сказать, что это происшествие, описанное выше, и стало краеугольным камнем процветания моего деда. Но вообще влияние пророчеств такого рода трудно оценивать. Эти же слова могли относиться к дару самовыражения в бытии человеком. Речь могла идти и о просветлении, об озарении, — подобно тому, как лампочка заливает комнату светом. То же самое можно сравнить с помещением денег в банк, по которым сразу начинают расти проценты. Тем не менее стимул и воодушевление, которое пришло к Муле Бахшу вместе с пророчеством и благословением, несло его на гребне волны успеха всю жизнь.
Родители Мулы Бахша умерли, когда он был еще ребенком. Его усыновили дядя и тетя, которые сами не обладали большим достатком и не могли для него слишком много сделать; но вскоре после того, как он встретил дервиша, он, взяв новое имя, покинул окрестности родного Джайпура и направился в Дели, столицу Индии, надеясь получить хоть какое-то образование, а также работу, чтобы помогать дяде и тете. В Дели он спрашивал у всех и каждого, есть в этом городе великие музыканты и, наконец, услыхал, что был один такой певец Газит Хан, который был очень популярным и которым все восхищались. Он нашел его дом и сумел познакомиться с привратником. Теперь, когда у него выпадал перерыв на работе, он прибегал к его дому и, стоя у ворот, слушал, как поет и репетирует этот великий человек. И он так и стоял у ворот чуть ли не каждую ночь, ибо в Индии музыканты чаще репетируют в холодное время суток, уединившись в собственных домах. Мула Бахш рассчитывал, что, слушая его, он сможет развить свой собственный голос и научиться хорошо петь.
Он внимательно слушал мастера несколько недель, а потом сам начал пытаться петь как он. И вот однажды, когда певец услышал его голос, он спросил, кто это там так прилежно репетирует около его дома. Паренька привели пред светлые очи певца, а он испугался, думая, что сейчас его будут ругать за дерзость.
— Кажется, это ты там пел? Могу я узнать, у кого ты учился? — спросил его музыкант.
— У меня нет учителя, — ответил Мула Бахш
— Но ты же ведь должен был брать уроки где-то, иначе как бы ты выучил эту классическую мелодию. То, что ты пел сейчас, было моей собственной ее трактовкой.
— Если вы не обидитесь, могу я сказать, у кого учился? — спросил Мула Бахш
— Не бойся. Говори.
— Ты, и только ты мой учитель, — сказал он. — Ты и есть мой устад, песням которого я пытался подражать. — Эти слова, выпаленные в смущении, тронули великого певца настолько, что его глаза увлажнились слезами и он решил оставить мальчика у себя в учениках. И с этого времени Мула Бахш стал учиться петь.
После того как он завершил свое обучение у великого певца, он отправился на юг, стремясь изучить музыку Южной Индии, которая отличается от музыки Северной и в которой заметно влияние Персии. Однако он не смог найти ни одного брамина, который согласился бы учить его этой музыке.
«Чтобы постичь искусство брамина, ты сам должен родиться брамином» — так ему отвечали все, кого он спрашивал. Лишь после бесчисленного количества попыток он все-таки нашел одного брамина, который согласился взять его в ученики. А чуть позже странная судьба Мулы Бахша повернулась так, что его стали приглашать петь в те храмы, в которых раньше его принимать не хотели. Они признали в нем, согласно индуистским поверьям о перерождении и реинкарнации, воплощением одного из великих певцов — Тьягераджи.
Вновь родившийся Тьягераджа, — так они называли его — стал петь в их храмах. Он ходил, увешанный гирляндами почета, и сидел на предназначенном специально для него троне, увитом цветами. Он показал браминам величие их собственного искусства, возродил его древние традиции. В Майсуре он получил благородный титул и знаки принадлежности к благородному сословию — ожерелье и бриллиант для тюрбана, сарпах (?) и калаги (?), что дается только имеющим заслуги перед своей страной.
Он женился и стал путешествовать с места на место — с шатрами, лошадьми и слугами. Он жил дарами, что приносили ему жители тех мест, где он останавливался и пел. Однажды в Майсуре, когда он разбил лагерь за городом, ортодоксальные брамины не разрешили ему петь в их храме. И как раз в это время он был без средств к существованию, ибо дорожные расходы «съели» все.
Тогда он отстегнул от браслета свою последнюю монету, отдал ее моей бабушке, а затем взял свою вину (инд. нар. муз. струнный инструмент: пустотелый гриф и две выдолбленных тыквы-резонатора), ушел к берегу реки и запел там один. И случилось так, что несколько благородных мужей города купались в этой реке и услышали его. Они поинтересовались, кто это так великолепно поет, а затем прислали ему дары и пригласили к себе в город; их предубеждение по отношению к нему исчезло, когда они услышали его голос. И так он заслужил там большое уважение, а его музыка стала цениться очень высоко. Ему и его семье приносили всевозможные дары, и к их шатрам за городом приходили люди, желающие выразить ему свое почтение.
Вскоре после этого Мула Бахш переехал в Бароду, по приглашению махараджи Гайквара, который собирал людей словно драгоценные камни для своей короны. Он хотел, чтобы вокруг него всегда были лучшие умы Индии и чтобы они служили лучшим украшением его двора. При том дворе и поселился Мула Бахш, и стал там преподавать музыку. Всякий раз, когда он приходил во дворец, махараджа любезно предоставлял ему отдельную комнату в своих покоях — когда подходило время молитвы, учитель удалялся туда, а затем снова возвращался к ученикам и продолжал урок. Под покровительством Его Высочества Гайквара он основал и возглавил «Гайан Шала» или Академию Музыки (1), к которой вскоре добавилось еще одно отделение — Академия Западной Музыки.
Создание академии и руководство ей, наряду с разработкой собственной системы нотной записи были главными достижениями Мулы Бахша.

(1) — Теперь «Колледж Индийской Музыки» университета Махараджи Сатьяджитрао г. Барода.

ГЛАВА 3

Дом Мулы Бахша. Слово об индийской музыке.

Несмотря на многочисленные трудности и открытое сопротивление, которое встретили музыкальные нововведения Мулы Бахша, мой дед считал себя счастливым человеком и властной личностью. В своем доме он был как огромное дерево, чьи ветви служили крышей для всего дома, и под защитой которого мирно уживались тридцать или сорок родственников. Когда дед помер, семья стала распадаться, к досаде моего отца, — каждый член семьи хотел идти собственным путем. Но пока дед жил, в доме была только одна кухня и она обеспечивала едой всех домочадцев. Это было одно хозяйство и каждый делал в нем свое дело. Место хозяйки дома занимала его тетя, следующей по рангу была его жена — моя бабка -, а затем — моя мать. У каждого члена семьи были свои обязанности и каждый отвечал за них вышестоящим по статусу.
Дед просыпался очень рано. Он первый заходил к тете и желал ей доброго утра; затем проходил в детскую и будил детей. Он вообще был очень чувствительной и любящей личностью, хотя и мог казаться излишне гордым; в последние годы жизни — мне это мой брат рассказывал — когда он играл на своей вине, эффект его музыки был настолько сильным, что брат не мог сдержать слез.
Я слышал много рассказов о Муле Бахше, о том каким он был другом, как он мог воздействовать на разных людей, о его общительности, о его счастливой натуре, о его изысканных манерах и хорошем умении разбираться в лошадях. Мой старший брат был его постоянным спутником, но мне было всего лишь несколько месяцев, когда он умер.
В дом моего деда, как во время его жизни, так и потом, приходили друзья всех вероисповеданий. Он не делал никаких различий на этот счет и одинаково хорошо относился и к индуистам и к мусульманам.
Меня самого, хотя я - суфий, учили вместе с детьми браминов. В мои молодые годы я почти ничего не знал о кастовых предрассудках и религиозной нетерпимости. Мы привыкли смотреть на то, как религиозная процессия индуистов на какой-то момент останавливалась около мечети и потом шла дальше и никто ее не трогал. Так же поступали и мусульмане, и это никого не беспокоило. Это может показаться любопытным, для тех кто интересуется причинами благополучия в Индии.
Нас воспитывали вместе с нашими друзьями и учили говорить всем молодым девушкам «сестра», а женщинам — «мать», неважно, исповедовали ли они мусульманство или индуизм. Я не буду здесь рассказывать об обычае ношения «пурдах» — паранджи, ибо это такая тема, для которой, чтобы полностью ее раскрыть и объяснить все ее крайности, требуется отдельная книга. Здесь я просто процитирую своего деда, — он говорил «Настоящий «пурдах» висит в глазах»,
В этом отношении, я, пожалуй, могу привести один случай из жизни Инайят Хана. Однажды ему случилось присутствовать при разговоре между Низамом (правителем) Хайдерабада и Вице-королем Индии, и Вице-король спросил: «Как это так происходит, что в твоем княжестве мирно уживаются и индуисты и мусульмане?» Низам на то ответил: «Это потому что и мусульманин и индуист дороги мне так же как два мои глаза».
Низам уважал и индуистов и мусульман и не брезговал учиться у обеих религий. Сам он был воспитан мусульманином, однако его главным советником был брамин. Низам, будучи суфием и мистиком, принимал различные аспекты истины, которые были выражены в этих двух системах, ибо за ними лежала одна и та же философия жизни.
Интерес к европейскому образованию и науке был в то время весьма высоким и постоянно возрастал, однако жизнь в нашем доме так и осталась традиционной жизнью индийской семьи. В доме Мулы Бахша, как я уже говорил многие его родственники жили по старой патриархальной системе. Я слышал, что нечто подобное характерно для некоторых больших семей в Италии. Мой отец, правда, не хотел быть зависимым от Мулы Бахша и всегда сам оплачивал свою расходы по хозяйству. Но Муле Бахшу не нравилась эта деловая сторона общежития. «А они что, мне не дети разве?» — говаривал он моему отцу, когда тот настаивал, что будет их обеспечивать сам. На это у моего отца, как мне говорили, ответа ни разу не находилось.
Но и в нашей семье также интерес к европейскому образованию был силен, и мой дядя, Алауддин Хан, младший сын Мулы Бахша, отправился в Лондон учиться в Королевской Академии Музыки, и я думаю, он был первым (если не единственным) индусом, который получил звание доктора музыки в то время.
Закончив учебу в Лондоне, мой дядя посетил Лейпциг, а также другие центры музыкальной культуры, а его возвращение в Бароду совпало со смертью моего отца. Его могли назначить директором Академии Западной Музыки, которая стала отделением Гайан-Шалы; однако Диван, то есть — главный министр, не дал согласия на его назначение. Этот Диван был садху; садху, который контролировал и управлял жизнью. Он считал, что мой дядя был слишком молодым и неопытным человеком, чтобы заменить Мулу Бахша. Тогда дядя со своим только что защищенным дипломом и лондонской мантией доктора, не захотел занять второстепенное место в Академии и подчиняться, как ему казалось, менее ученому представителю старой школы. Дядя был также искушен и в индийской музыке, — так что на какое-то время он, с разрешения Дивана, покинул Бароду и стал профессором музыки на Территории Махараджи Непала. А через несколько лет он вернулся обратно, чтобы продолжить дело своего отца и приступить к работе в академии.
Мои братья Инайят Хан и Махебуб Хан, а также наш двоюродный брат Али Хан учились в обеих школах музыки в Бароде. По правде говоря, они какое-то время отдавали учебе все свои силы.

Я, пожалуй, прибавлю к этому несколько слов об индийской музыке. Она очень отличается от музыки западной, хотя с чисто музыкальной точки зрения музыка Запада и музыка Востока очень тесно связаны. И там и там в основе лежит одна и та же тональная система и один и тот же ритм. В историческом плане прослеживается такая же прямая связь, так как оба произошли от одной и той же расы — ариев. Но развиваться они стали в разных направлениях. К тому же индийская музыка гораздо старше. В Индии музыка исполняется для малого числа слушателей — в маленькой комнате или в храме, тогда как на Западе певца учат петь так, чтобы его голос звучал на весь театр или концертный зал, чтобы он достигал ушей сотен людей. И чтобы оркестр был слышен даже в парке.
В Индии, прежде чем певец овладеет своим искусством, проходят годы. Но до того, как он сможет считать себя артистом и музыкантом, он должен стать и композитором. Индийский музыкант настраивает свой инструмент в присутствии немногих людей, что рассаживаются рядом, желая его послушать. И когда он его настраивает, он пытается также найти путь к их мыслям и настроению. У него нет никакой определенной программы. Он выбирает ту «рагу», или мелодию, которая кажется ему подходящей к моменту, и он будет импровизировать на ее тему, подобно поэту, который выбирает какую-то тему и сочиняет в присутствии слушателей новую поэму.
Певца учат петь мягко. Мы восхищаемся качеством его голоса, верностью и чистотой тона, гибкостью во взятии нот, которые он «ловит» словно мячики. Наша музыка — это самая естественная музыка.
Образованный индус начинает понимать и наслаждаться европейской музыкой только спустя какое-то время. Западный голос кажется для нашего уха надуманным и неестественным. Это все равно что бить молотком по голове: само изящество, чувство и выразительность человеческого голоса будто бы теряется в силе механического воспроизведения. У высокообразованных певцов это искусственность и резкость голоса становится еще более заметной, а природная красота голоса словно приносится в жертву технике и объемности звука.
Хотя индусу трудно понять западное пение — оно для него совершенно лишено мелодики, — в то же самое время, он сможет, конечно не сразу, понять и оценить высшее музыкальное искусство Запада. Например симфонии Бетховена, или произведения Моцарта или Генделя быстро находят себе восхищенных слушателей. И кроме того, нас всегда очень интересовала игра на западных музыкальных инструментах.
Индийский певец выбирает «рагу» или тему, и в соответствии с ней создает свою песню. Его импровизации — это продолжение эмоций, которые навевает «рага». Благодаря частому повторению ценность выбранной мелодии еще больше подчеркивается и певец ставит на ней печать своей собственной индивидуальности. Эти повторения становятся созвучными аккордам, они гармонируют с ними.
Наши индийские «раги» или классические мелодии отображают настроения, или, иначе говоря, определенные свойства времени и природы. «Рага» — это может быть модель, или узор, или поэтический образ; или просто ее можно свести к математической формуле. Знание, как строится «рага» — это само по себе образование. Поэтому музыка в Индии всегда считалась недоступной широким массам.
Брамины видели в своей музыке высшую ступень, которой может достигнуть их наука и цивилизация. Ибо тому, кто понимает законы музыки, ему открывается вся мистика. Поэтому брамины и охраняли свою музыку как святыню. И именно поэтому Мула Бахш с ними дважды конфликтовал: первый раз — когда пытался сам учиться искусству браминов, а второй — когда стал преподавать их музыку и разработал, чтобы преподавание было более эффективным, свою систему нотной записи, с помощью которой стал фиксировать их музыку. Как я уже говорил, именно благодаря введению этой системы Мула Бахш стал известным по всей Индии.
Однако брамины считали, что их искусство исчезнет тут же, как только оно станет общедоступным. Его поймут неправильно — так думали они, — да и само оно деградирует, если попадет к непосвященным, ибо оно олицетворяет заключительную стадию их математики — идею, которая лучше выражается в музыке, чем в словах, — но только тем, кто способен ее постичь.
Но Мула Бахш придерживался другого мнения. Он считал, что старинная народная музыка должна быть известной и широко распространенной, иначе душа в ней умрет и эта музыка станет скорее сухой системой, чем нежели живым искусством. Ей нужен был прилив новых жизненных сил. И это стало принципами, которые руководили им в работе в Гайан-Шала.

ГЛАВА 4

Моя бабушка и мать

Моя бабушка, жена Мулы Бахша, была принцессой крови. Она переехала жить к моему деду во время Индийского Восстания. С ней пришли в дом еще два ее родича и они жили с нами до самой смерти. Их сыновья учились тоже вместе с нами. Один из них, Шабаз Хан, стал хранителем книг в нашем доме и присматривал за дедовской библиотекой. Он впоследствии стал учить меня музыке. Мы все ничего не знали ни о семье бабушки, ни о ее предках, но все время чувствовали, что была какая-то странная история, связанная с ней и с присутствием среди нас двух ее старых родичей.
Мать была тихой и сдержанной по характеру. Она интересовалась литературой, любила поэзию и философию. Она была также благочестивой и религиозной женщиной, и хорошо разбиралась в обеих религиях. Она одинаково интересовалась исламом — а это слово означает «мир» — и индуистской религией. Ее особенно привлекало мировоззрение счастливого человека, и в этом она особенно напоминала своего отца, Мулу Бахша, который всегда обращал внимание на позитивную сторону вещей. Ей поэтому очень нравились образы, в которых индуисты видели «счастливые» аспекты Бога, то есть символические фигуры богов и богинь, олицетворяющие радость, процветание и щедрость, — особенно образ многорукого божества, который символизировал вечную руку помощи, предлагаемую свыше. Ей еще очень нравился символ Ганеша, бога с головой слона, который олицетворяет величавую поступь, силу и терпение Бога.
Влияние моей матери, — а она была самой младшей в семье, — сказывалось даже на старшем поколении. Они слушали ее с почтением и уважением и воспринимали ее советы, как если бы они исходили от мудрой и старой души. Она была именно такой, и многие ее такой запомнили после смерти. Даже если на ней было простое платье, в ней все равно можно было бы увидеть нечто королевское — Инайят Хан так всегда про нее говорил, да он всегда ее такой и видел.
Мы как-то пригласили в к себе в дом танцовщицу — музыканты и артисты всегда, прежде чем явиться ко двору махараджи, приходили к нам и показывали свое искусство. Когда ее пригласили сесть рядом с матерью, она сказала: «Пыль с ее ног — очищение для меня, она — словно Рай мне». Она считала себя недостойной сидеть рядом с ней. Она вызывала уважение своей чистотой и благородством характера. Даже если она была в компании пожилых женщин, все равно ее влияние было таковым, что те выказывали ей высокое почтение. И это влияние вместе с ее скромностью и простотой речи имело большой вес и просто заставляло себе подчиняться.
Жизнь свою она всю отдала своим детям, нам то есть. Когда мы учились, она особенно была заинтересована в том, чтобы мы поняли психологический аспект индуистской религии — теперь его свели к банальным суевериям, потерявшим значение формам, однако под этими внешними формами лежат глубокие истины и знание человеческой натуры.
Впечатление — это все. В этом заключается тайный мотив многих индуистских церемоний. Мать хотела, чтобы мы, ее дети, получали образование и строили свой характер, избегая при этом всего уродливого и нездорового, и, наоборот, накапливая счастливые впечатления.
Дети всегда особо впечатлительны. В этом отношении они похожи на чувствительную фотопленку. Они быстро схватывают жесты, движения, изменение голоса, а впечатления, которые они неосознанно получают, врезаются в детское мышление очень глубоко. Например, индуист считает, что самое важное — выяснить, каков характер у людей, приходящих к его ребенку — идея, которая далеко не каждой европейской матери придет в голову, у них совершенно другие представления о состоянии их детских комнат. Нашу мать, которая своим детям не желала ничего, кроме счастья, интересовали как раз такие детали. Она очень хорошо знала индуистское учение о качествах характера и свойствах мышления и поведения, которые приносят счастье и процветание в жизни. Ибо индуизм, если его правильно понимать, оборачивается глубоким психологическим и даже научным анализом типов человека и вообще способом постижения характера и жизни.
У нее была одна такая традиция, можно даже сказать — суеверие. Она надевала на шею своим детям черный шнурок, чтобы уберечь их от зла. Эта привычка очень похожа на традиции запада — когда на шею детям вешают медальоны или святые образа.
Я был еще маленьким ребенком, когда мать умерла. У меня остались только некоторые воспоминания о ней. Однажды (это было вскоре после ее смерти) еще тогда вечер был, сумерки, — я сидел на кухне. Служанка куда-то вышла и тут, мне показалось, что я в сумерках увидел лицо матери, и она назвала меня по имени. Я не мог ничего ответить, и когда служанка вернулась, она увидела, что я плачу. Она отвела меня к бабушке, которая стала меня успокаивать. Я еще помню, она говорила служанке: «Не надо было оставлять его одного». Сам я ничего не говорил, но я чувствовал, бабушка поняла, что случилось.
Мама умерла, и ее место заняла моя тетя. Кстати, многие заметили, что ее характер в это время изменился — она стала очень доброй и милой. До этого она не выказывала особого интереса или доброты к детям. Но после смерти матери она стала такой же нежной и любящей. Конечно, я был слишком молод, чтобы судить о том, что в ней произошло, но, по крайней мере, кое-что можно было заметить — многие в нашей семье считали, что ей руководит добрый дух нашей матери. Я могу, пожалуй, заметить, что у суфиев вообще не приветствуется интерес к спиритизму — они считают, что в погоне за духами, можно самому впасть в заблуждение, и, кроме того, это противоестественно и бессодержательно. Однако любой опыт такого рода, о котором я сейчас рассказываю, у них считается священным и очень ценным, хотя такой опыт — слишком тонкое и интимное дело, и едва ли его можно выразить словами, рассказать кому-либо, да просто говорить о нем.
Тут еще трудно и слова подобрать. Мистическое мышление суфия — оно подсказывает своему владельцу, что он должен хранить свой духовный опыт, свои внутренние переживания только для самого себя. Таким образом все эти священные явления становятся для него как бы лестницей (подобно лестнице Иакова), по которой он сможет подняться даже выше, чем сам сможет увидеть. В молчании по поводу этих явлений нет эгоизма, или стремления что-то утаить, или желания обрести какое-то особое знание, которое будет служить исключительно целям владельца. Просто за словесным описанием остается очень многое, что просто нечем выразить — таких слов нет. Но есть еще очень многое, что можно понять только в молчании.
Это скорее на Западе, чем нежели на Востоке, вы сможете найти четкое объяснение, например, теории реинкарнации. Однако эта старейшая индуистская доктрина — она так тонка, чтобы ее выразить, и ее тонкость проявляется во всех ее положениях, как в основе так и в следствиях. И так же обстоит дело с каждым опытом общения с теми, кто ушел из этой жизни.
Обычно, самое первое знание такого рода основывается на человеческом сочувствии, а оно уже слишком тонкое понятие, чтобы выражать его словами. Как вообще можно ими описать симпатию, привязанность, которую кто-то чувствует к кому-то. Ну а позже, по мере накопления опыта, более ясными становятся и картины другой жизни и они также занимают все больше места.
Несколько раз в очень трудные минуты нашей жизни, когда я и мои братья покинули родину и путешествовали по чужим странам, мать в видении являлась нам то одному то другому и приносила исцеление, утешение и покой. Суфии полагают, как я уже говорил, что связь с отлетевшей душой зависит от силы личной привязанности к ней. Суфии также считают, что душа умершего наделена большей свободой, чем мы; ей легче оказаться там, где ей приятно; там, где есть то, что ее привлекает и где лежат ее интересы. Точно так же и человек связан с божественной силой. Наша связь с этой силой, которая существует вне нас, но которая поддерживает нас, зависит от от степени нашей собственной веры в Бога и преданности Ему. И в то же самое время необходимо помнить, что Божественное Бытие чаще прощает, чем осуждает.
Если мы не поощряем медиумистику, то это потому, что ее не поощрял ни один истинный религиозный лидер. Вопрос здесь заключается не в том, истина это или ложь. Вопрос заключается в том, стоит ли этим заниматься. Жизнь в этом мире — это возможность и ее не следует тратить на пустяки. Тем, кто покинул этот мир — им свое, и мы никак не сможем помочь им, жертвуя чем-то нашим и стремясь присоединиться к ним раньше времени. Суфии полагают, что для принятия послания из другого мира нам не нужен посредник, однако принять такое послание мы сможем только тогда, когда будем к этому готовы. Мы воспринимаем картины другой жизни с помощью своих физических чувств, и поэтому их интерпретация зависит от состояния нашего собственного мышления, и мы можем описывать их только с помощью тех физических ощущений, которые нам знакомы. Эти ощущения реальны, — так же реальны как физическое зрение, обоняние, осязание и слух. И именно поэтому мы говорим, что они приходят в красоте музыки, или красоте света или в благоухании духов или как возрождающее к жизни прикосновение.

ГЛАВА 5.

Годы учения.

Изучать музыку — очень трудное дело на Востоке, где связь между учителем и учеником гораздо более тесна, чем на Западе, главным образом в силу того, что на Востоке музыку никогда не записывали. Только что принятый ученик приносил учителю дары из фруктов и цветов. А учитель, в свою очередь, предлагал ученику что-нибудь сладкое. Ученик также приносил с собой веревку, небрежно обмотанную вокруг запястья, а учитель ее затягивал туго. Зажигался ладан и его аромат, символизирующий молитву, придавал мистический тон всей церемонии. Фрукты, цветы, сладкое кушанье и завязывание веревки — это были внешние знаки благодарности ученика и особой связки, которая теперь устанавливалась между ним и учителем.
Так как музыку не записывали, ее приходилось учить ноту за нотой в присутствии учителя. Таким образом ученик должен был оставаться рядом с тем же учителем до тех пор, пока не переймет все от него. Учитель также преподавал свои собственные сочинения, то есть свое собственное видение и интерпретацию древних «раг» и тем. Таким образом учеба, приобретала очень личностный характер, она превращалась в дружбу в симпатию, в привязанность. Поэтому учитель музыки мог легко стать гуру; то есть учителем и в музыке, и в жизни.
Моим первым учителем музыки, моим первым гуру, был мой старший дядя, он же старший сын Мулы Бахша, Муртаза Хан. Он сам ходил в учениках у своего отца, и я еще помню день, когда мой отец представил меня ему и попросил взять в ученики. Это было в Четверг, кажется. Мне тогда было одиннадцать лет. Мой отец прислушался, услыхал, как репетирует мой дядя, и тогда мы вместе вошли к нему в комнату. У отца были с собой цветы, сладости и ладан. Он низко поклонился ему, положил эти дары у его ног и сказал, не поднимаясь:
«О учитель, вот тебе ученик, если ты пожелаешь принять его». Так я был посвящен в святое царство музыки. Дядя ничего не ответил, и отец удалился. Мой дядя, застигнутый врасплох, был тронут до самого сердца поступком, словами и уважительным поведением старого мастера. Мы все-таки (это надо иметь в виду) — очень чувствительный народ. Надо понимать, что мы живем слишком близко к природе, и климат у нас — очень жаркий, хотя и благоприятный.
Я так и стоял там, полный удивления и ожидания. Я видел, как дрожала рука дяди, когда он взял одну конфету и протянул ее мне. Я видел слезы в его глазах и я чувствовал, как он взволнован.
Сначала он пропел гамму и я повторил ее ноту за нотой. Я до сих пор вспоминаю его, как он тогда выглядел — широкоплечий, сильный, со звенящим голосом, почти как король для меня, сын Мулы Бахша и брат моей матери.
Когда закончили с гаммой, он пропел песню, призывающую Шарду, богиню музыки. Затем он пропел гимн пророку Мухаммеду. Тогда это место стало для меня священным. С другими учителями я был очень робким и зажатым. Для меня петь даже перед собственным отцом было страшным испытанием. Однако эти уроки, что я брал у дяди, остались в моей памяти как самые счастливые и прекрасные мгновения моей жизни. Рядом с ним я не чувствовал никакого страха, лишь только интерес, удовольствие и теплоту. Он учил меня традиционным песням своей семьи. «Я доверяю их тебе. Ты должен запомнить, при каких обстоятельствах их можно петь» — говорил он мне, — «Только перед другими певцами и музыкантами, когда они собираются вместе. Это песни, которые можно петь только артистам».
У Муртазы Хана был красивый тенор, а особый стиль пения нашей семьи через него перешел к другим артистам, которые потом стали известными по всей Индии. Среди них были Абдул-Керим Хан и его брат, который впервые приехал в Бароду, и которому пришлось сначала петь перед моим дядей, чтобы затем попасть ко двору махараджи. Они очень глубоко уважали моего дядю и отказывались петь, если он не давал на то разрешения — настолько они почитали его. В царстве музыки влияние нашей семьи действительно было огромным.
Иногда, когда махараджа приглашал ко двору певцов из других областей, мой дядя, когда пел, становился просто гигантом (хотя сам был невысокого роста). Он словно вырастал вдвое, втрое — и его всегда считали наилучшим. Он весь жил в музыке и, случалось, был настолько поглощен ею, что однажды вышел из дома с ситаром под мышкой, думая идти во дворец, но вскоре вернулся обратно, обошел все комнаты и, наконец, спросил жену «Я забыл свой ситар. Ты его не видела?» А она ответила — «Да он же у тебя в руке!»
Дядя часто брал меня с собой, когда давал уроки своим ученикам, так что я мог наблюдать разных людей. Это всегда считалось одной из главных идей нашего домашнего образования. Если в наш дом приходил поэт или другой великий человек, то детей приводили к нему на урок, чтобы они могли видеть и вообще узнать о величии таланта и характера. Вот и дядя также брал меня с собой, тем самым преподавая мне уроки манер и поведения.
Его женой была та самая тетя, что заменила мне мать после ее смерти. Но она тоже умерла через несколько лет после матери — я тогда был все еще ребенком. Тогда была чума, и мы все находились в военном лагере. Однажды отец привел меня домой, а моя тетя лежала в постели и была очень больна. Я был неутешен и все время стоял около ее кровати. Я не хотел покидать ее. Старшие пытались меня успокоить, и даже предложили мне прокатиться на пони, но я не двигался с места. С большим трудом им удалось увести меня. Я плакал и не хотел идти. А через несколько дней она умерла и я ее больше не видел.
Ее смерть была для меня большим несчастьем, а моя любовь к ней была настолько сильной, что если бы она была жива, я бы никогда не покинул Индию, если бы это значило расстаться с ней. Удивительно, что впечатление детства могло сохраняться так долго.
Мой второй дядя, доктор Патан, после того как вернулся из Непала иногда тоже брал меня на «гала» или службу при дворе. «Приходи к такому-то времени и ни минутой позже», — говорил он мне. И тогда я бежал со всех ног к отцу и, не находя себя от возбуждения, просил его отпустить меня. А он всегда спрашивал: «Это он сказал тебе? Ну, если он тебя пригласил, тогда иди».
Тетя отмывала меня всего и одевала меня в чистый муслиновый костюм. Я еще должен был показаться отцу, прежде чем уходить. Но! — перед тем как идти к нему, — я специально разлохмачивал себе волосы. Мне не хотелось показываться отцу с приличной прической на голове. Ему вообще не нравилось, если мальчик или мужчина выглядел как женщина. Мужчины — это мужчины, а женщины — это женщины, так он говаривал. Женщины не должны курить и заниматься мужскими занятиями. Мужчины, в свою очередь, должны избегать мягкости и роскоши. По этой причине он недолюбливал любые западные обычаи, появлявшиеся в жизни обычных индусов. «Просто и достойно», — эти слова у него означали единственную похвалу.
Должно быть, это произвело на меня, молодого, сильное впечатление, хотя сам я любил пошалить и меня часто нужно было направлять на путь истинный. Я помню, мне домашние рассказывали, об одном происшествии, которое я устроил, когда мне было всего девять лет. Как-то мы вместе со школьными друзьями узнали о том, что в город приехала новая карусель. Ее смонтировали в городском саду и нам очень захотелось ее увидеть. А так как я там уже был вместе с отцом, а у него друг работал в этом саду привратником, я сказал им, что, мол пойдемте со мной и я вам все покажу. Так они и сделали, мы подошли к воротам сада, но оказалось, что они закрыты. Пройти внутрь мы не могли.
Это меня весьма смутило — я ведь пригласил всех. Тогда, вспомнив адрес друга моего отца, мы пришли к его дому, и я объяснил ему ситуацию. «Но», — сказал он, — «ворота закрыты, потому что сейчас нерабочее время». Но я ведь обещал друзьям, что покажу им карусель, что мне оставалось делать?» Я подумал немного и объяснил другу моего отца, что я обещал своим друзьям показать им парк. Я еще сказал тогда: «Пожалуйста, откройте ворота, спасите меня от бесчестия». «Аба», — сказал привратник, — «но кто ты такой, молодой человек, и почему я должен открывать тебе ворота, чтобы спасти твою честь?» Тогда я сказал ему, кто я, и что я был в парке вместе с отцом. Скорее всего, именно из-за этого случая он проявил милость ко мне и вошел в мое положение. Он сказал: «Ну да, я все понимаю. Ты в самом деле сын моего большого друга; пошли». Этот добрый человек пошел с нами и впустил нас в парк. Позже он рассказал все это моему отцу и моим домашним, и всех это очень приятно удивило — они были счастливы, что в их маленьком ребенке пустили корни идеалы достоинства и благородства.

ГЛАВА 6

Жизнь дома.

Отец и мать хотели, чтобы их сыновья дружили между собой, чтобы они были все вместе одним целым. Я был гораздо моложе всех моих братьев (старшего брата, например, — на четырнадцать лет) и ребенком я чаще находился в компании моего отца, чем нежели братьев, и это продолжалось с того времени, когда умерла моя мать — мне тогда было всего несколько лет, и до смерти отца, — тогда мне уже было где-то тринадцать. Отец рассказывал мне много историй. О разных героях, которые смело смотрели в лицо опасности и были милосердны к поверженным врагам — эти герои были примером, которому надо было следовать в жизни. Он рассказывал о благородстве и храбрости Хазрат-Али, зятя пророка Мухаммеда. О молодом Раме и его брате, которых воспитал в лесу святой Васишта — он научил их плавать и ловить рыбу в холодных горных потоках в любое время года, бороться, владеть луком и стрелой и вообще как сделаться крепкими и умелыми. Он рассказывал, как Васишта учил детей наблюдать за растениями и животными, за сменой времен года, за законами и тайнами природы. И истории о том, как они учились соблюдать пост. И как они вернулись домой сильными людьми после многих лет жизни в джунглях, и как люди поражались их учтивым манерам. Мне нравилось слушать его. «Расскажи мне что-нибудь, Абба (отец)» — так говорил я, а он ни разу не отказывался.
Я сейчас вспоминаю некоторые из них, в которых предстает храбрость и духовное мужество людей того времени. Например, историю о Набобе Хаирпура Али-Мураде, об этом благородном и благочестивом правителе, который принимал моего отца у себя при дворе. Однажды враги подослали к нему наемного убийцу- асассина. А так как этот правитель был развит духовно, он прознал, что к нему скоро придет человек с очень определенными намерениями. Его люди поднялись по тревоге и хотели защитить его, но он отказался от их помощи. Что же он сделал? Он пожелал предоставить тому человеку все возможности, чтобы тот выполнил свою миссию. Он брал его с собой, водил его в те места, где было множество шансов убить его. Он водил своего врага по самым узким тропкам, и сам шел впереди его, ступая по краям пропасти, куда было очень легко его столкнуть. Но однако его враг не смел ничего поделать. Наконец он спросил у асассина: «Что же ты не выполнишь свое дело, ради которого тебя прислали сюда? Убирайся же с глаз моих, ибо ты трус, если так дорожишь своей жизнью».
Этот набоб плавал на небольшом каджваре, парусной яхте, в Лондон и обратно, таким он был отважным человеком. Ему очень нравились песни моего отца и он очень уважал его. Когда отец собирался покинуть его края, он дал ему своего пса, чтобы он охранял его. С этим псом связан один очень интересный момент, — отец, измотанный долгой дорогой, заночевал на постоялом дворе. Сон его был крепок, и слуга его так же спал, а лошадь была стреножена в сенях. В полночь пришли воры и хотели увести ее. Тогда пес залаял, но и отец и слуга спали слишком крепко. Тогда он подбежал к отцу и сорвал с него покрывало — тот проснулся, а пес тут же помчался в сени. Отец быстро понял в чем дело, поднял крик, разбудил слугу, и, прибежав в сени за псом, увидел что воры убегают, а лошадь стоит на месте. Так что пес набоба оказался очень верным и полезным другом в путешествии.
В дороге он иногда очень уставал. Тогда он подходил к лошади и лаял, а отец говорил слуге посадить пса ей на хребет, чтобы тот отдохнул. Так и прошло это долгое путешествие.
Отец рассказывал нам и другие истории. И нам никогда не казалось, что мы их достаточно наслушались.
Я помню, ребенком он брал меня к себе в седло. И для меня сидеть рядом с ним было не то чтобы в удовольствие. Я, правя лошадью на улицах, всегда боялся повстречать кого-нибудь из ребят из школы. Я был бы рад, если б никто из них не попадался мне на дороге. Но если кому-то случалось увидеть нас с отцом вместе, улыбнуться или подмигнуть мне, я чувствовал себя ужасно неуютно. А если мой отец при этом спрашивал: «Кто это был?», я чувствовал страшное смущение.
В голове сейчас роятся сотни воспоминаний — они, пожалуй, могли бы быть интересными, так как показывают то, чему радуется ребенок на Востоке, и какие события у него в жизни происходят. По пятницам у нас всегда был базар. Базар, на котором можно было найти все, любые товары, а также всяческих животных.
Ребенком я часто ходил туда вместе с отцом, а однажды я там увидел маленькую кобылку с жеребенком. Кажется, мне было тогда семь или восемь лет — я рассказываю эту историю, чтобы показать какое доброе сердце было у моего отца. На кобылке была белая отметина, и ее жеребенок очень мне понравился. И куда бы мы не ходили в то утро, все мои мысли были об этом жеребенке, и когда мне представилась возможность, я подошел, чтобы рассмотреть его поближе. «Посмотри на этого жеребенка. Правда, он хороший?» — так я сказал отцу, и в этом было все, что можно было только сказать.
Мы шли домой, я помню, я еще тихо шел и постоянно думал о том маленьком жеребенке. Отец вдруг остановился и посмотрел на меня.
«Тебе хочется иметь этого маленького пони?» — спросил он.
«Да», — сказал я, и у меня слезу брызнули из глаз. Не говоря ни слова мы развернулись и пошли обратно к базару. Но и кобылка и жеребенок уже были проданы. Отец отыскал человека, который купил их и предложил ему за них еще большую цену. Но тот улыбнулся и отдал ему их за те деньги, что сам купил; он сказал ему, что так как у него самого нет детей, то он будет рад отдать их мне. Хороший человек, я думал. И я не забыл его поступок.
А потом мы пошли домой. Отец меня вел за руку, а я был так взволнован; я все время говорил об этих лошадях. Вдруг отец посмотрел на меня, и так ласково улыбнулся, что я словно увидел то, о чем он думал в тот момент: «Эх, малыш, да ты сам как жеребенок той кобылы». Эта дошедшая до меня мысль несколько смутила меня, так что я тут же забыл, о чем только что говорил. Я притих и тоже улыбнулся ему. И так я и шел, будто бы по небу, с моей маленькой пони и жеребенком позади.
В доме же никто особо не обрадовался, когда их увидел — у нас и так было больше животных, чем нужно. Эта покупка казалась абсолютно бессмысленной выходкой. Но все это словно прошло мимо меня. У меня была лошадь, миниатюрная прекрасная лошадь. Я обнимал ее. Я любил ее. Я проводил с ней все свое время и вряд ли я тогда думал о чем-то другом. В школе все мои мысли были только о пони — и как я любил после школы ездить домой на ней! Чем ближе мы подходили к дому, тем быстрее она бежала — ведь там была конюшня и там ее ждал жеребенок. Мне приходилось крепко держаться за ее шею. Однако все это привело к тому, что я провалился на экзамене в школе и учитель был очень недоволен; но все это было как туман — в тот момент единственно реальной вещью в моей жизни была пони и ее жеребенок, а сам этот подарок очень крепко связал меня и отца друг с другом.
Я помню, у нас был еще бык — он жил в конюшне, — такое с виду страшное животное с кольцом в носу, за которое его водили. Но я не боялся его. Я хотел проехаться на нем — он был моим слоном, а я — махаутом. Я тихо прокрался в конюшню, — ребенок еще — взобрался на быка и сел ему на шею, и руками ухватился за его кривые рога. Мне это казалось волшебным сном — как это так: ребенок смог сделать такое! Однако в те дни и бык в конюшне и я сам, как махаут, создали собственный тайный счастливый мир. Быка звали Мотя, что означает «жемчуг». Его привел к отцу знакомый брамин, который пожелал счастья его дому. Бык возил отцовскую упряжку. Было очень интересно наблюдать, как это животное было к отцу привязано, а еще интереснее — смотреть за ним, пока он пасся. Мы, дети, звали его по имени, но он не обращал на нас никакого внимания, как бы мы его не звали; но стоило только отцу позвать его с балкона, он тут же поднимал голову. Он не реагировал даже на команды пастуха, если им не был отец. Когда он помер, бык сломал себе один рог. Он рыл рогами землю и сломал его. Такое совпадение заставляет задуматься.
Мои интересы всегда были далеки от школы. Я любил животных, я любил играть. Мне нравилось воображать себя офицером — у меня была компания друзей, которых я пытался «муштровать». Лейтенантом я назначал своего двоюродного брата Бабо Хана, хотя тот был на два года меня старше. Иногда я устраивал парады и разъезжал на пони туда-сюда, устраивая смотр моим «солдатам». Я помню, я как раз занимался их подготовкой и вдруг увидел выезд князя Фатех-Сингх Рао. Я вытащил свою игрушечную саблю и, стоя перед своими людьми, приказал им поприветствовать его. Князь натянул поводья своего коня, и остановил его. Он всегда ездил на самых породистых и благородных скакунах. Он медленно подошел ко мне, любезно ответил на приветствие и так мне улыбнулся, что улыбка его дошла до самого моего сердца.
Он прекрасно разбирался в лошадях и был таким же темпераментным и неистовым как и любой из его коней. Он тут же завладел нашими сердцами, таково было его обаяние. Отец говорил «Стоит тебе только посмотреть на него и ты поймешь, почему Бог дал ему княжескую корону».
Именно эти качества его характера подсказали ему подойти к нам и отнестись к нашей игре с такой учтивостью, которая только возвеличила его в глазах слуг. Он будто бы всегда знал, как нужно отвечать на любые чувства, если в они самом деле искренние. Помню, как-то его не было в городе, а старик-отец услыхал от людей, что князь едет обратно. Он стал смотреть на дорогу, в надежде увидеть его и поклониться ему, но солнце светило так ярко, что он был вынужден закрыть глаза руками. Отец не мог его видеть, но князь сам заметил его желание, подъехал к нему и поздоровался с ним первым — с той же самой улыбкой, такой характерной для него: учтивой и прекрасной.
Всякий раз, когда я говорил отцу, что хочу стать солдатом, он отвечал мне: «Даже если ты станешь полковником, а то и генералом, все равно ты будешь привязан к одному месту — стоит тебе переехать в другое, ты тут же станешь никому не известным чужестранцем. Но если ты будешь изучать искусство своего деда, ты можешь достигнуть ушей махараджи, и куда бы ты не шел, твоими словами станет твое искусство. А если его не будут ценить в одной стране, ты можешь переехать в другую, ибо искусство само по себе безгранично.
И в самом деле, музыка занимала всю нашу жизнь. Однажды, когда я прогуливался около своей школы, я услышал как пели девочки из другой — она находилась рядом с нашей. Их пение, их высокие голоса звучали настолько красиво, что я постарался подобраться к ним как можно ближе, — чтобы лучше их расслышать. Здание их школы окружал высокий забор — но я забрался на него, и смог увидеть их двор. Однако сами девочки были еще довольно далеко. Тогда я спрыгнул с забора и стал подкрадываться ближе. Но одна учительница меня заметила и меня поймали. Она была недовольна и спросила меня, чем это я занимался у них в школе. Я объяснил, что мне так понравилось их пение, что я решил подобраться поближе. Но все-таки она рассердилась, вызвала служителя из нашей школы, а тот отвел меня к директору и объяснил ему суть случившегося. Директор сказал, что меня следует наказать за это и предложил мне выбрать в качестве наказания либо пять ударов розгой по руке, либо штраф. Идти домой и просить отца заплатить, а перед этим рассказывать ему всю эту историю — для меня это было совершенно невозможно, так что я выбрал розги. Я получил свои пять ударов, мне было очень больно, но, по крайней мере, я мог скрыть от родителей свою больную руку.
Я помню, после того как отец подарил мне пони, я провалился на экзамене. Я очень волновался, когда подошло время переэкзаменовки. Я боялся, что не сдам и в этот раз. И моя сестра это заметила
«Как там у тебя дела с уроками?» — спросила она, — «Все нормально? Иди сюда, я хочу тебя кое с кем познакомить».
С ней была подруга, учительница — святая женщина, силу которой ощущал сразу ощущал любой, кто находился с ней рядом. Она отдала всю свою жизнь, чтобы помогать другим своими советами, и словами утешения. Она много ездила по стране, посещая тех, кому была нужна. Возможно, в моих воспоминаниях она сохранилась как самое дивное чудо, потому что именно благодаря ей и той уверенности, что она дала мне, я сдал тот экзамен. Я еще помню, за день до экзамена она дала мне свое благословение и сказала «Да поможет тебе Бог».
Когда приехал инспектор и стал задавать мне вопросы, — мне это показалось чудом — он спрашивал только то, что я хорошо знал. Обычно, когда в приезжал инспектор, в школе начиналась жуткая суматоха, учителя нервничали и старались ему угодить, а меня — если вдруг начинали спрашивать грубо — все, что я действительно знал, вылетало у меня из головы. Но в этот раз инспектором оказался спокойный и вежливый человек, поэтому он и говорил спокойно и вежливо, поэтому и мне как-то удалось сдать экзамен. Но отцу я не стал рассказывать ничего о подруге моей сестры.
Мне часто приходилось, когда я был ребенком, слышать священные слова Корана, и я очень хотел научиться молитвам. Это желание стало настолько огромным, что я пошел к своему двоюродному брату Мухаммеду Али Хану, — тот был очень благочестивым человеком, молился пять раз в день, — и просто заставил его учить меня молитвам. Он их читал, а я повторял за ним слово в слово. Это было для меня большой радостью. Он научил меня, как нужно правильно читать молитвы — сам он, например, выходил вечером на террасу и читал их нараспев своим мелодичным голосом, который трогал меня до слез и волновал до самой глубины души.
Домашние тоже были тронуты, когда увидели мою любовь к идеалам религии, а старшие благословляли меня за такое к ним отношение.
Даже ребенком я хотел присоединиться ко всем и соблюдать как все пост рамадана. Отец говорил, что я не должен себя принуждать к этому, ибо я был тогда слишком молод. Но мне хотелось делать то же, что и все. Самым трудным было воздерживаться от воды, — я помню, у нас стояли большие кувшины с водой, холодные такие; и когда мне становилось совсем невмоготу я прикасался к ним руками, а себе говорил, что не должен пить из них — только чувствовать их прохладу.
Мой старший брат Инаят Хан, был большим любителем путешествий. Меня это очень привлекало. Когда он возвращался домой, я всегда следовал за ним неотступно; и где бы он ни усаживался, я всегда был рядом. Прошло время, я немного повзрослел. Когда брат в очередной раз вернулся домой после успешных гастролей, я стал слушать как он поет утреннюю молитву, и часто я видел в его глазах слезы — так он был взволнован своей собственной музыкой. Я, бывало, садился с ним рядом во время его утренней медитации, и просил его отказаться от некоторых строгих правил, которые положил ему его мюрид.
Я хотел перенять у него как можно больше, и он научил меня своей утренней молитве, а затем я стал петь ее с ним вместе, и это с тех пор вошло у меня в привычку. А потом пришел день, когда он сказал отцу «Отец, пришло время мне уходить» — его просили об этом ученики. Отец не пытался ему препятствовать, но Инайят Хан, должно быть, чувствовал, как не хотелось отцу с ним расставаться и поэтому все время откладывал отъезд. Мой второй брат тоже очень горевал, когда Инайят Хану уезжал. Они были очень близкими друзьями.
Наконец, наступил день отъезда и мы все, с гирляндами цветов, отправились на станцию, чтобы с ним попрощаться. Я выглядел настолько несчастным, что мог лишь бесцельно смотреть ему в лицо. Он купил мне свисток. Потом он увидел, что ко мне подошел школьный товарищ, и отлучился на момент, чтобы купить свисток и ему. Но свисток тот был мне не нужен. Мне нужно было только видеть его лицо. Он пытался утешить меня обещаниями, но когда поезд уехал, утешить меня было просто невозможно. Целыми днями все мне казалось пустым и бесцельным. Отец предлагал то одно, то другое, чтобы развлечь меня, но я был слишком грустным, чтобы чем-то заинтересоваться.
Я так волновался за него. Я думал, а вдруг он станет факиром? Или отшельником и тогда вообще удалится от мира? Я вспоминал наставления отца и они заставляли меня тревожиться за брата. Отец считал, что мужчина должен жить нормальной, мирской жизнью. Эти идеи, достойные сами по себе, производили на нас очень сильное впечатление. Нам они казались единственно правильными.
Инайят Хан так и остался жить в чужих краях. Сначала он поселился под Хайдерабадом, а потом перебрался в Калькутту. А ко мне пришло ощущение, что, неважно, где бы он был, чем бы не занимался, в мыслях он всегда был со мной. Он писал отцу, чтобы тот отправил меня в Колледж в Алигаре (Сев. Индия), однако мой отец не желал для меня такой жизни, да и Инаят не настаивал. А я бы не возражал отправиться в Алигар, да я какое-то время думал, что так и должно быть, если Инайят Хан так сказал. Я думал, что все его пожелания должны были выполняться.

ГЛАВА 7

Индийские праздники

Ни одному рассказу о моем детстве, кажется, не удалось избежать темы индийских свадеб. Вы знаете, свадьба в Индии — это великий день, это как выход в театр, или вообще любое праздничное мероприятие в других странах. Для нас, в Индии, свадьба — это наивысшее проявление всяческого гостеприимства и самое лучшее зрелище.
Вы спросите, может ли быть так, чтоб молодожены хорошо знали друг друга еще до свадьбы. И ответ здесь будет «да» — со дня помолвки до дня самой свадьбы. Традиция предписывает, чтобы молодым отводили большое количество дней и недель с тем, чтобы это способствовало постепенной выработке общего гармоничного ритма и хорошему взаимопониманию между невестой и женихом. А что такое разница между мужчиной и женщиной, как не разница в ритме?
Иногда считают, что женщины едва ли могут влиять на что-нибудь в Индии, однако это не так. Может быть, женщины в Индии более заняты по дому, чем женщины в других странах, однако их влияние внутри дома очень существенно, если не самое существенное. В индийских обычаях ухаживания имеется много церемоний. Есть игра с цветами, игра с фруктами; есть и особый день, когда специально прячут кольцо, а молодая пара пытается его найти — этот обычай в ходу и мусульман.
А еще есть церемония, которая на языке урду называется «джелава». Это тоже мусульманский обычай, когда особой повязкой связывают костюм жениха и платье невесты. При этом поют песни. А все эти игры и пение и церемонии, проводящиеся между двумя сторонами, между женихом и его друзьями и подружками невесты — все это организуют и устраивают женщины двух семейств.
После того, как объявляют о помолвке, в подтверждение ее проводится процессия, а жених приезжает в дом невесты, берет ее на руки и переносит в «пальчи» (это такая закрытая повозка) в знак того, что принимает на себя обязанность защищать ее. Затем он садится верхом на лошадь и они вместе едут по улицам. Такие процессии всегда представляются индусам как большой праздник и многие в такие дни чуть ли не разоряются, лишь бы позабавить народ дорогостоящими и изысканными зрелищами. Сегодня многие князья, стремясь подать пример своим подданным, стали проводить свои свадебные торжества как можно проще. А недавно весь Джайпур был ошарашен тем, как один местный богач устроил свадьбу своего сына — он просто передал деньги, которые обычно тратят в таких случаях, на благотворительность.
В день свадьбы следует еще одна процессия. Перед свадебным обрядом для жениха и невесты сооружают специальные, украшенные гирляндами цветов, троны. А сами молодые, в лучших одеждах, садятся друг напротив друга; лица у них скрыты тонким покрывалом. Свадебные платья у богатых часто передаются по наследству на протяжении поколений — они украшены узорчатым шитьем, драгоценными камнями, и вообще они искусно сшиты; но в дни свадеб красивы даже одеяния бедняков — есть ли где-нибудь что-нибудь более прекрасное, чем самое простое сари?
Индуисты верят, что в самый момент свадебного обряда жених и невеста обретают особую божественную защиту, как если бы их брак заключался на небесах. Зритель, оказавшийся в этот момент на свадьбе, может увидеть на их лицах истинное чудо, и его забыть невозможно. Его можно увидеть и как-то попытаться понять в тот самый момент, но анализу это не поддается. Мы созданы из таинственного, в нас заключена тайна и она раскрывается только в такие моменты. Даже пара, про которую раньше нельзя было сказать, что глаза у них чересчур добрые, в этот момент увидят друг в друге высокую красоту, и это запомнят навеки. Их манера держать себя, их достоинство, их утонченность — это апофеоз ритма, который зародился за много недель до того.
Все эти многочисленные церемонии по сути дела являются мерами предосторожности, цель которых — избежать недопонимания и конфликтов между молодыми. Если жених, по обычаю, должен покорить невесту вежливостью манер и искренностью чувств, он воспринимает это не как обязанность, а как особый знак чести для своей семьи. А она, в свою очередь, и ее лучшая подруга много недель носят при себе кинжал, в знак серьезности своих намерений и для защиты от дурных дел. Они должны даже спать, положив эти кинжалы под подушку, чтобы и во сне быть защищенными от зла. Кинжалы эти украшаются алмазами, если невеста — дочь махараджи; в бедных семьях они могут быть и попроще. Так же обстоит дело и с другими деталями одежды и аксессуарами. «Кагана» или перчатки, которые носят жених и невеста, делают из золотых ниток и драгоценных камней, хотя можно и из простого материала.
За много недель до свадьбы и жених и невеста должны принимать особые ванны и массаж с притираниями из определенных орехов и цветов. В нашем тропическом климате предписывается совершать пять омовение перед тем как сотворить даже молитву. Так вот, эти специальные ванны и средства по уходу за кожей и телом не только благотворно влияют на здоровье, но и насыщают эфиром бытие и таким образом устраняют риск возникновения физической антипатии. Эта возникшая даже на миг антипатия может породить неверный ритм. Мы, образованные индусы, становимся особенно чувствительны ко всему, и в частности — к звукам и запахам. Это обусловлено не только нашим жарким климатом, но и самим образом жизни. Представьте себе, например, что брамины были вегетарианцами не одно и не два поколения, — эта традиция насчитывает десятки веков; а вегетарианство — это знак чувствительности и он способствует ее развитию. А вспомните, как мусульмане всю жизнь в рот не берут вина и крепких напитков. Такая физическая утонченность в рамках семейной жизни только возрастает.
Этот ритм и после свадьбы проверяется многими обычаями. Например, младшая сестра невесты или ее подруга омывает молоком копыта ее лошади, что символизирует приличие и учтивость, и вплетает цветы в упряжь. Жених представляет свою невесту людям, перенося ее на руках через порог их дома. Собирают огромное количество засохших цветов и часть их бросают в реку, а они красиво плывут вниз по течению.
Специальные наряды, что жених и невеста носили за несколько недель до свадьбы достаются в качестве подарков их друзьям. Бедным семьям раздают еду и деньги. А по четвергам, после свадьбы люди приносят пожертвования к могилам святых.
Когда я был маленьким, я думал, что свадьба — это как Индра (Индра — это олицетворение неба у индуистов). Ну знаете, у каждого народа свое представление о небе. У христиан, например, на концепцию неба очень повлияли видения и полные образов откровения св. Иоанна, того самого великого мистика. У индуистов же небо более похоже на веселый и блистающий двор, где на троне сидят царь и царица, а рядом с ними — гении человечества, их искусство, их красота и произведения их таланта. И в самом деле на индуистской свадьбе жених и невеста предстают словно царь и царица, прославляемые атмосфере, где все в гармонии с высокой и таинственной красотой.
Говоря об этих индуистских обычаях, необходимо отметить, что в деталях они могут быть очень различны в разных частях страны. Тут еще надо помнить, что территория Низама Хайдерабада равна по площади Франции, а территория Гайквара лишь немногим ей уступает. Да и по темпераменту индусы склонны к различным крайностям, поэтому и их церемонии в зависимости от места становятся все более и более изысканными и художественными.
Свадьба у мусульман сама по себе предельно проста, однако индийские мусульмане переняли много чужих обрядов и обычаев. Собственно мусульманский обряд требует мужчина назвал женщину своей женой, а женщина назвала мужчину своим мужем перед лицом «кази», или старосты. Невеста перед лицом кази должна говорить сама. Затем съедают несколько плодов джекфрута и выпивают несколько стаканов шербета — и это, в общем, все что требует наш демократический обычай. Жена не берет фамилию мужа, и если тот будет писать ей письмо после свадьбы, то он обязан обращаться к ней по девичьей фамилии. Оба имеют равные права на развод. На Востоке мы говорим: «Никто не любит так, как мусульманин, ни у кого в мире нет такого благородства, никто больше не способен на такие глубокие и прочные чувства». В мусульманской литературе очень большое место занимает любовная лирика.
Во многих странах Запада неверно понимают ислам, и, пожалуй, я знаю, в чем один из источников этого непонимания. Неправда, что в нашей религии женщина занимает низкое положение. Коран учит: «Небо лежит у ног матери». А рассмотрим всего лишь один пример восточного отношения к женщине в семье — я помню, как Инайят Хан, гордо принес свои первые заработанные деньги именно матери, и с каким удовольствием и радостью он передавал их сестре (мать в тот момент была рядом). По восточному обычаю, сын приносит свои первые заработанные деньги матери, но они передаются в дар сестре в знак братской любви.
Людей на Западе часто волнует вопрос о жизнь женщины на Востоке заключена в четырех стенах. Инайят Хан говорил: «Бог сокрыл вид правды в невидимом; душа сокрыта в теле, нежное чувство любви — в сердце; так же и женщина, ибо Природа защищает от взгляда человека самое ценное, что у нее есть». Именно эта идея защиты женщины и породила обычай почти все время держать ее дома.
Что касается воспитания детей и молодого поколения, то даже в самых древних индуистских текстах говорится о значимости и влиянии ритмов разной умственной деятельности, и брамины даже сделали анализ этих ритмов своей отдельной наукой. Беды и неудачи брамин всегда припишет сбою в ритме, а на таких церемониях, как свадьба модно увидеть, как такая наука воплощается в реальность. Также при коронации первым делом брамина является назначить духовника правителю, а духовник должен — внушением, или другими способами — сделать так, чтобы правитель увидел, какой ритм будет ему благоприятствовать в жизни. Ну и как я уже говорил, наиболее показательны в этом отношении свадьбы и свадебные обычаи индуистов.
Продолжая эту тему, — я помню, как мальчиком, бегал смотреть на свадьбы. Одна из них, ее великолепие, ее блеск произвела на меня сильное впечатление. Невеста всегда была удивительно красивой. Робкой, изящной, грациозной, но глаза ее сияли. Она плыла в тонких шелковых одеждах среди цветов и красок, подобранных с величайшим вкусом. Я помню, еще подумал, что никогда не видел более красивой девушки. Мать жениха вложила в эту свадьбу всю душу, правда померла, вскоре после того как все приготовила к свадьбе. Однако свадьбу не отменили и продолжали выполнять все, что велят свадебные обычаи, и именно так как думали изначально — с огромным количеством украшений и угощения. Все шло так, как и должно было. Но через несколько дней после бракосочетания невеста умерла и радость сменил траур.
Я помню, тогда еще старики говорили, что уж если померла мать, то свадьбу надо было перенести на другое время. Да и вообще все чувствовали, что надо было что-то менять, не надо было нарушать ритм. Всего было слишком много — слишком много красоты, слишком много совершенства, слишком быстрый ритм. И реакция на это оказалась такой же быстрой.

Какими были самые счастливые дни моего детства? Для меня каждый год было большим событием встречать праздник Ид, — это двойной праздник у мусульман: они отмечают жертвоприношение Авраама и паломничество в Мекку. Этот праздник не привязан к определенной дате, и каждый год приходится на разные дни и даже времена года.
В канун праздника стреляли из пушки. Услышав ее, я обычно отказывался спать, думая, что наутро ко мне придет слон. С рассветом я уже был на ногах и начинал одеваться. Уже в четыре утра я шел умываться, надевал свои лучший муслиновый костюм с золотым шитьем и чуть ли не каждую минуту подбегал к окну, надеясь первым увидеть слона, который выходил с княжеского двора, накрытый великолепными попонами с позолоченным паланкином на спине. Какой это момент был, когда тот слон останавливался у наших дверей.
Все так интересно начиналось. Сначала огромное животное приседало на колени — детям особенно это нравилось. А затем предстояло еще одно увлекательное приключение, когда к его боку приставляли лестницу и можно было залезть в паланкин. А потом наступал еще более удивительный момент — чувствовать, как слон поднимается с колен, и тебя качает туда-сюда вместе с паланкином. Потом мы отправлялись в путь и видели, как люди машут нам руками и улыбаются нам. Слона специально выводили, чтобы порадовать нас. Детей. Величественная поступь животного, интерес проехаться на нем по улицам, посмотреть вниз, как нам казалось, с огромной высоты — все это доставляло нам такое удовольствие, какого не может получить ни один ребенок если ему на Рождество дадут порулить машиной.
Кроме этого раз в год отмечали еще один большой праздник — Мухаррам, — в память мученичества внуков пророка Мухаммеда. В этот день принимаются новые решения и читают особые молитвы. Брамины, также уважают эти ежегодные обряды, чувствуя благоговение, которое мы исполнены в эти дни; а их князья и старейшины ходят к Тасие — гробнице, сооруженной в память этих мучеников и творят там особые молитвы. За Тасию обычно отвечает государство. По форме она представляет из себя огромную гробницу или мечеть, а крышей ей служит искусная вышивка. Ее еще украшают цветами и фигурками. На одной стороне изображают Бурака, — мистическое животное на котором Мухаммед совершил свое путешествие в Иерусалим к самой дальней мечети (иначе говоря, к вратам рая), а на другой стороне Тасии изображена женская фигура, символизирующая красоту.
Несколько дней украшенную таким образом Тасию держат возле дворца и люди приходят туда, чтобы поклониться ей. В один из таких дней махараджа, представляя собственный народ, сам приходит к ней; и в этот день раздают шербет и всякие сладости; часть оставляют для махараджи — он их получает от жреца, передает своему адъютанту, а тот уносит их во дворец. Музыканты поют «марсию» или «мессию», — песни и гимны, специально написанные для этого дня траура. А в последний день этого празднества собирается большая процессия и относит Тасию к берегу реки. Во главе процессии идет сам махараджа, а за ним — крупные чиновники и дворянство, которые несут Тасии поменьше. На берегу реки с этих символических гробниц снимают украшения и бросают их в воду, а сами гробницы приберегают до следующего года. Выглядит эта церемония потрясающе.
Во время Ид махараджа сам принимает участие в праздничной процессии, которая проходит от дворца до мест, где молятся мусульмане. Вообще, ты просто переполняешься одухотворенностью, когда видишь, как правитель становится единым целым со своим народом. Его слон останавливается в тени деревьев у ворот храма, где собираются тысячи его подданных; и после особых молитв, произносимых по этому случаю, процессия возвращается во дворец, и ее приветствуют орудийным салютом. Но даже если процессия задержится, — мало ли что может случиться, — все равно молитва начинается точно в определенное время. Но обычно — когда звучит первый призыв к молитве, — все уже находятся на месте.
А еще до того, как я родился, в нашем городе случилось так, что в день этого праздника на радость детям привели не одного слона, а двух — это мне братья рассказывали. Произошло это вот как: Во дворце было много гостей и утром того святого дня, оказалось что для детей не осталось ни одного свободного слона. А дети его ждали днями и месяцами, они даже не разговаривали ни о чем другом. И вот Мула Бахш, как только узнал об этом, сел в свой экипаж и поехал к заведующему конюшней махараджи и потребовал у него объяснений. Тот сказал, что не может послать слонов, так как не осталось ни одного паланкина: все, чем он располагал, — это всего лишь несколько старых тентов. Но тент выглядит не так представительно. Это не паланкин — это просто навес над попоной, который используется для самых прозаических целей. Тогда заведующий конюшней решил, что пускай вместо паланкина будет тент, но, чтобы дети не расстраивались он отправит им двух слонов. Мула Бахш уехал довольный, зная теперь, что дети не останутся без обещанного праздника. А вы представьте, как они обрадовались, увидев двух слонов. И всякий раз, когда я слышал рассказы об этом, все вспоминали какое приятное выражение лица было у Мулы Бахша, когда тот смотрел на них. Доброта, что украшала его лицо в тот момент, навечно осталась в их памяти.

ГЛАВА 8

Идеалы. Смерть отца

Родители всегда просили у Бога, чтобы мы не наносили никому вреда — ни помыслами, ни словами, ни делом. Они нам всегда советовали хорошо думать о старших, стремиться получать благословения святых и мудрецов и нежно относиться к младшим, не подавляя их. На этом идеале было основано все наше домашнее воспитание. Примером тому служит история, случившаяся с Мехебоб Ханом — он тогда был очень маленьким. Как-то он сидел в передней и играл с кнутом, а мимо проходил наш старый дворник — нес воду. Когда он увидел маленького Мехебоб Хана с кнутом, он, как бы желая подразнить его, плеснул на него водой, а Мехебоб взял да и поднял кнут против старика. Случилось так, что мать в этот момент была на балконе и заметила его игры. Она тут же позвала его наверх, отчитала его и повела его в каморку старика, чтобы Мехебоб попросил у него прощения. Дворник был так тронут этим поступком матери, что (когда она уже покинула этот мир) не смог сдерживать слез, когда говорили о ней. Такое она впечатление на него произвела. Он нам сам эту историю часто рассказывал.
Он был из слуг моей бабушки и знал мать с момента ее рождения. А сам он преданно служил нашей семье до самое своей смерти. Да и вся его семья была нам предана — за все время они не могли допустить, чтобы мы в чем-то нуждались, или чтобы нам было плохо. Они скорее пожертвовали бы собой, чтобы мы жили счастливо. На нашем языке такое отношение называют «быть верным до самой соли». Дворника звали Пир Ханом. А сыном его был Шабаз Хан — он потом стал преподавать в школе естественные науки, так как не имел певческого голоса. Пир Хан не был особо грамотным. Однажды мой дед, желая помочь ему, открыл для него лавку, чтобы он там продавал разные товары. Но он оказался слишком простым человеком. Ему как-то случилось узнать, что всем, кто участвует в праздничной процессии, потом полагается неплохое вознаграждение — за то что несешь украшения, флаги и тому подобное. И он подумал, а здорово было бы получить такое вознаграждение, ведь оно было больше той суммы, что он мог заработать в своей лавке. Он взял ее и продал. Но к своему великому удивлению он обнаружил, что вознаграждение выдается только раз. Он потом вернулся к нам в дом и стал делать ходить у нас за покупками и по всяким поручениям. Но и вернувшись к нам он был счастлив и доволен. Дед всегда стремился помогать таким людям, чтобы они заняли более высокое положение.
Согласно исламским представлениям о братстве, мусульманин всегда относится к своим слугам как к братьям, ибо так учил Пророк. Отцу как-то принесли из деревни ребенка-сироту — мальчика пяти или шести лет. Его бабка, крестьянка, индуистка уже очень почтенного возраста, принесла его к нам в корзине на голове. Ей пришлось пройти много миль. Она думала, что в нашем доме хватит средств, чтобы воспитать его и считала его лучшим местом для своего внука. Отец принял ребенка и стал относиться к нему с любовью. Он устроил так, что тот ребенок стал ходить в школу вместе со мной. Выучить что-либо ему не удалось. Как-то не получалось. Так что ему пришлось оставить учебу и он стал слугой в доме, что сделало его гораздо счастливее, чем науки. Он был здоров, счастлив и всем доволен. Но и тогда отец ему дал шанс повысить свой статус. Его звали Динахом, что означает «Носитель веры». И его все время дразнил Керим-бахш, знаменитый игрок на табла. Он обзывал его «Нагарсандия», что означает «Бык из провинции» — наша семья была как провинция (настолько большой), и это очень его обижало. Он был старше меня, но отец, покупая одежду мне, покупал такую же и для него. Однажды, когда у меня появилась новая зеленая шапка, он купил для Динаха такую же, чтоб ему не было обидно — у него ведь не было родителей, которые бы за ним присматривали и дарили ему свою любовь. Такая в нашей семье была традиция. И этим самым устанавливалась связь со всеми нашими слугами; теперь они не только были преданы нам по долгу службы — они еще любили саму семью.
Я помню, отец был так внимателен, когда разговаривал с детьми бедняков или слугами. Он не хотел, чтобы они чувствовали какое-либо снисхождение. И он учил нас, своих сыновей, не гнушаться грубой работы, и мы сами, если надо было, чистили и седлали своих коней.
Преданный исключительно своему искусству, отец тем не менее очень радовался, если кто-то из нас достигал успеха в чем-либо другом. Он бы пожертвовал всем ради нас, лишь бы мы не потеряли возможность учиться. Для него самым большим удовольствием было услышать, что мы общались с учеными людьми, неважно из какой страны. Он не принимал в жизни чрезмерный аскетизм, как впрочем и разнузданность. Он был скорее солдатом жизни, живой и естественной — рожденный благородным, с изысканными манерами и не потерявший мужского характера. Мы уважали его, восхищались им, слушались его. Он указал нам путь в жизни.
Отец помер, когда мне было около тринадцати лет. Удивительно как тесно внутренняя жизнь может быть связана с внешней. Это просто мистика. Где-то за год до смерти отцу приснился Хазрат-Али, брат Пророка Мухаммеда, который приехал на его похороны на верблюде. Он повернулся к отцу и сказал: «Вот дорога, по которой должен пройти каждый». А затем он исчез. Верблюд прошел сквозь гору, которая пред ним расступилась, а потом снова сошлась. Наутро отец рассказал об этом сне своему племяннику Мулви Мер Бахшу и добавил: «Похоже, приближается час, когда мне придется оставить этот мир». А так как Мулви Мер Бахш слыл среди старших членов семьи человеком глубокого разума и интуиции, то отец попросил его, чтобы тот помогал его сыновьям своими мудрыми советами.
Мулви никогда не рассказывал нам об этом раньше, — пока не потерял своего дядю Рахмат Хана. Мы тогда с братьями сидели вокруг него и только в этот момент он позволил себе поведать нам о том, что Рахмат Хан увидел во сне. Этот сон произвел очень глубокое впечатление на Инайят Хана, и он сразу понял его символическое значение, ибо где-то в это время ему самому было предупреждение, что отец умрет.
Когда Рахмат Хан заболел, он не хотел, чтобы Инаят, его старший сын, волновался — ведь он в то время путешествовал по стране, стремясь сделать себе карьеру музыканта. Но в душе отец очень хотел, чтобы Инаят был бы с ним рядом, вместе с двумя другими сыновьями, что жили в Бароде. Мехебоб Хан, средний сын, учительствовал в Бароде (как раньше Инаят) и тем самым зарабатывал себе на жизнь.
Вот все-таки как верно сказано, что у мыслей есть крылья. Желание отца увидеть старшего сына было некой реальной силой, и она смогла воздействовать на Инайят Хана, который в то время жил в Калькутте. Инайят Хан увидел во сне, что отец хочет его видеть. Жизнь Инайят Хана была вся посвящена внутренней культуре, поиску духовного пути, и это позволило ему очень ясно истолковать тот сон. Это можно назвать мистической связью.
Наутро он тут же послал телеграмму своему брату Мехебоб Хану с единственным вопросом: «Как поживает отец? Отвечайте как можно быстрее». Мехебоб Хан, получив телеграмму, ответил, что отец болен. Инайят Хан, когда узнал об этом, тут же решил выехать из Калькутты на родину в Бароду, Через два или три дня он был уже дома. Он приехал в полночь, чем удивил нас несказанно. Мы были преисполнены восторженного волнения и любви. Он сразу захотел увидеть отца, но еще перед этим его двоюродный брат Мухаммед Али Хан, рванулся в комнату к отцу и радостно закричал: «Хотумиян приехал!»
Отец воскликнул: «Да где же он?!» и, позабыв, что болен, слаб и прикован к постели, тут же поднялся. В комнату прошел Инайят Хан и сразу припал к его ногам. Отец его поднял, и они обнялись, и так стояли долгое время. Я, как самый младший в семье, спал около кровати отца. Я все это видел и был этим тронут до глубины души. Они уселись на полу, Инайят Хан подозвал меня, усадил к себе на колени и по-братски поцеловал. Вы знаете, на востоке народ очень эмоциональный и темпераментный. Это все из-за большого чувства счастья, доброго расположения духа, что оказывает самое благое влияние на жизнь.
Чувство большой радости, что наконец-то его любимый сын Инайят Хан находится рядом, заставило отца позабыть о своей болезни. На следующий день он пошел (сам!) в кондитерскую и заказал индийских сладостей на всю семью, и даже для соседей, чтобы отпраздновать возвращение любимого сына. Домашние никак не могли понять, как смог настолько больной человек все это сделать? Но такова была сила его любви — она позволила ему превозмочь болезнь. Это только доказывает, что Бог — это любви, и что вся сила — в любви. Поэтому и учение суфиев основано на культе сердца и пути любви.
Племянник отца Мулви Мер Бахш, — его тоже связывала с отцом нить духовной любви. Он очень уважал его и оказывал ему большое почтение. Ведь это отец пригласил его переехать из Пенджаба в Бароду, и оказал ему всяческую поддержку, чтобы тот занял достойное положение. Он стал директором в Академии Музыки в Наувсари-Прант, что рядом с Бародой. А поселился он в Бароде и женился на дочери Рахмат Хана Дженнабиби. У них было четыре дочери.
Связь между ним и дядей была в самом деле очень глубокой. Перед тем, как дядя ушел из жизни, ему тоже был сон, что будто бы дядя заболел... На следующий день он отпросился у своего начальника и поехал в Бароду. Начальником его был брамин. Он с большой симпатией относился к нему и очень хорошо понимал внутреннюю сторону жизни, поэтому сразу отпустил его домой. И вот он так же неожиданно приехал в Бароду, чем несказанно удивил нас. И тут уже я, как только его увидел, прибежал к отцу и сказал: «Брат Мер Бахш приехал!» Отец воскликнул: «Где он?!». И этот крик «Где он!» каким-то магическим образом воздействовал на племянника Мер Бахша, который в это время как раз поднимался по лестнице в комнату дяди. Этот голос затронул каждую частичку его тела. В самом деле, это так подействовало на его чувства, что ему стало очень трудно идти вверх по лестнице, он едва мог поднять ногу. Сила любви — это чудо само по себе. Это такие слова, что человеческий язык не может произнести, мы можем только их чувствовать. А понять, что это за чудо, может только живое сердце. Итак, Мулви Мер Бахш с огромным трудом поднялся в комнату дяди и сел возле его ног. Дядя благословил его — он теперь почувствовал, что кто-то есть рядом с ним; он поверил, что теперь все пойдет на лад; его другие сыновья были в это время в отлучке.
В то же самое время Инайят Хан и Мехебоб Хан находились в дороге, и услышав, что отец снова заболел, заторопились из Калькутты домой. Но прибыть они смогли лишь на третий день после его смерти. Отец знал, что они уже едут и очень хотел увидеть их снова. Я был очень, взволнован, когда узнал, что братья приезжают. Я тогда предложил отцу: «Давай устроим им богатый прием на станции — со слоном, процессией, оркестром и повозками». Я был очень рад предложить отцу такое, но тот мне ответил: «Спокойней, сынок. Не надо так волноваться по поводу простых вещей». Я был еще ребенком и не понял, почему он мне сказал успокоиться. Но когда я повзрослел, до меня дошло, что отец не хотел излишней радости, равно как и чрезмерного траура. Он считал, что человек должен сохранять трезвую голову, что бы в жизни не случалось. Да и он ведь в то же самое время чувствовал, что доживает в этом мире последние дни.
Пока он болел, я все время ухаживал ему, хотя я и был еще слишком молод. Мне лет тринадцать было. Перед самым мигом его смерти, когда душе его пришло время покинуть бренное тело, я был рядом с ним, делая ему массаж. Внезапно он попросил меня выйти. Я очень удивился и пошел к Мер Бахшу, который в это время прилег вздремнуть после ночного дежурства. Я позвал его и сказал, отец мне велел отойти от него. Мер Бахш тут же встал и прошел в комнату отца. Тот сидел на кровати. Отец как-то по-особому взглянул на Мер Бахша, как будто бы объяснял, что покидает этот мир. И взгляд этот также по-особому подействовал на Мер Бахша, словно открыл ему, что такое жизнь здесь и жизнь после этой жизни.
Когда же, спустя несколько дней, В Бароду вернулся Инайят Хан, я рассказал ему, что случилось: как я ухаживал за отцом, а он вдруг приказал мне удалиться. Я не мог понять почему, он заговорил со мной в таком тоне, и это оставило мне печаль в сердце. Но старший брат мне все очень хорошо объяснил, и это меня очень утешило. Он сказал, что отец приказал мне выйти потому что ему не хотелось видеть кого-либо из очень близких родственников перед тем, как его душа отлетала в мир иной. Он хотел, чтобы в тот момент его единственной мыслью была мысль о Боге, к которому он направил свою молитву. Поэтому он и сказал мне уйти. А второй причиной, как объяснил мне брат, был мой детский возраст — отец не хотел, чтобы у меня в те годы оставались тяжелые воспоминания.
После смерти отца меня стал опекать старший брат, который до этого времени путешествовал и жил далеко от дома. Он подумал, что было бы неплохо, если б я выучился чему-нибудь практическому. И, по его совету, я стал учеником в одной строительной фирме. Он видел в этой профессии для меня неплохое будущее, а жизнь для нас после смерти отца не была легкой. Однажды у меня затянуло рукав в машину и я довольно сильно повредил руку. У меня никогда не было особого интереса к этой работе, и после того как я поправился Инайят Хан пригласил меня к себе в Калькутту. Он там жил в это время и преподавал музыку.
Он устроил так, чтобы я ехал вместе с отцом одного из своих учеников. Я никогда не забуду, как приехал в его дом и увидел его на балконе. Он, кажется, был очень рад меня видеть.
«Как твоя рука?» — спросил он сразу, — «Ну-ка покажи».
Когда мы встретились, я поклонился и коснулся его обуви — так велит наш обычай. Но он меня тут же поднял, не позволив мне низко кланяться, и поцеловал в лоб.
Когда он покинул родной дом и уехал в Хайдерабад, он надеялся основать там музыкальную школу — подобно той, что создал Мула Бахш в Бароде при поддержке махараджи Гайквара. И вскоре после того, как он прибыл в Хайдерабад, ему были предоставлены все возможности, ибо Инайят Хан удостоился чести петь перед самим Низамом, а он был великим покровителем искусств и принял его с большой добротой и милостью.

ГЛАВА 9

Как Инайят Хан приехал в Хайдерабад и пел перед Низамом. Как он встретился со своим мюридом

Чести петь перед самим Низамом Инайят Хан добился следующим образом. Когда он успешно завершил очередные гастроли, он принял приглашение первого министра Хайдерабада Его Высочества Шри-Кришна-Першада преподавать музыку его дочерям. Сам министр был из касты браминов, хотя, судя по его стихам, придерживался суфийских взглядов. Как-то раз этот министр (в Индии это означает «махараджа») узнал, что Низам собирается посетить гору Молака-Пахар, что находилась неподалеку, и войдя в комнату, где мой брат учил его детей, сказал: «Устад, у тебя появился отличный шанс увидеть Низама. Я приглашаю тебя с собой. Пойдем к той горе».
Спеть перед Низамом было заветным желанием Инайят Хана. Он рассказывал, что когда наконец его увидел, то красота этого момента была просто невыразимой и она намного превосходила все, о чем он мог только мечтать. За много поколений, этикет и великолепие повелителей моголов были доведены великолепного совершенства; хотя там оставалось и что-то для самого человека — то есть обаяние, как говорил мой брат. Инайят Хан спел там песню, и она понравилась Низаму. В благодарность он еще получил кошель с золотыми монетами, который он через друга переслал отцу, хотя и был несколько смущен тем, что предлагает отцу деньги. Но в то же самое время он написал домой письмо, полное радости и воодушевления тем, как были приняты его песни. Он на протяжении всей своей жизни сохранил удивительные воспоминания о том, как впервые увидел Низама — этого замечательного, прекрасного и во многих отношениях просто неземного человека.
Инайят Хан пел перед Низамом и в другой раз, когда во дворце проводился ослепительный дарбар. А потом Низам послал за ним, чтобы тот спел ему одному в его покоях. Инаят пришел, и увидел там его одного. Без орденов и бриллиантов, и вообще без каких-либо знаков отличия. Там был обычный человек, который привык спать на коврике на полу и который по ночам тихо уходил медитировать к могиле одного суфийского святого.
Рассказывают, что жил в тех местах бедняк, который очень верил чудодейственную силу той могилы. Он часто приходил к ней, совершал возле нее обряды и изливал святому свои горести. Однажды ему было очень плохо. Он сидел и медитировал, и вдруг ему было видение, что он должен прийти к могиле на следующий день к полуночи, и если в этот час кто-нибудь пройдет к мимо, то обратиться к нему за помощью. И так как он очень верил в того святого, то воспринял это как приказ, который он должен выполнить.
И вот на следующий день он пришел в полночь к этой могиле и увидел там человека в простой одежде дервиша. У него были длинные волосы и борода, красивое лицо, а доброта его и обаяние очень тронули его. Бедняк, памятуя о вчерашнем откровении, сказал ему: «Святой сказал мне прийти сюда и обратиться к тебе за помощью». Тогда дервиш ответил: «Ну говори». Тот продолжил: «У меня три дочери, но у меня мало средств к жизни, да и вся моя жизнь — очень тяжелая борьба. Я очень хочу, чтобы моя старшая дочь вышла замуж, но у меня нет денег, чтобы устроить свадьбу, моей пенсии не хватает; да и сам я стар и жизнь слишком тяжела для меня».
Дервиш выслушал его, после чего дал ему определенный знак и сказал ему прийти с этим знаком в такое-то место в такое-то время. Бедняк появился там в назначенный час и передал этот знак какому-то офицеру, что стоял там. Каково же было его удивление, когда он узнал, что находится во дворце Низама. Он было собрался спросить, что же все-таки случилось, но Низам тепло его принял и сказал: «Я все устроил так, что ты нуждаться не будешь, и твоя дорога впредь будет ровной и гладкой». Старик был очень тронут и его вера в святого с того времени стала настолько глубока, что он стал всем мирским делам предпочитать одиночество и медитацию. Его вера окрепла и обрела под собой такой фундамент, который никому не дано поколебать. Вера горами движет, как говорил Христос. Инайят Хан, когда приехал в Хайдерабад, услышал эту историю из уст самого того старика.
Именно этот Низам подарил брату кольцо с изумрудом и дал ему имя Тансен, ибо, как он говорил, брат вернул в Индию славу Тансена. Тансен был легендарным индийским певцом, примерно таким же как Орфей для Греции.
Когда Инайят Хан приехал в Хайдерабад, одухотворенный индийской музыкой, там же он нашел своего мюрида — духовного наставника.
Эта встреча с мюридом ознаменовала поворот в его жизни. Инаят сам говорил, что все произошло так странно и неожиданно. В Хайдарабаде он познакомился с шейхом Уль-Машаихом, или главой суфиев, — влиятельным человеком, весьма известным и уважаемым. Хайрул-Момин-сахиб, то есть этот самый шейх, с самого начала знакомства уделил большое внимание моему брату. Хотя они никогда не говорили о суфизме, да и сам Инайят Хан никогда не изъявлял желания стать его последователем или связать свою жизнь с суфиями. Однажды, брат прибыл на прием в доме шейха, и ему показалось, что в доме царит атмосфера ожидания; как будто бы должен был приехать важный гость. И вот вскоре приехал какой-то седобородый мужчина, который (как показалось моему брату) озарил светом целый дом. И тут же, как брат его увидел, ему показалось, что где-то он с этим стариком встречался раньше. Он сразу почувствовал, что они чем-то связаны, и что будто бы он в нем признал своего учителя.
Старик какое-то время разговаривал с хозяином дома, а затем спросил Хайрул-Момин-сахиба про Инайят Хана. Тот заметил его сразу среди гостей.
— Кто этот молодой человек? Странно, он мне кого-то напоминает.
— Ваше Святейшество, это юноша, который очень хочет, чтобы Вы ему помогли и уделили ему частичку Вашей одухотворенности, — так ответил глава суфиев.
Вот так Инайят Хан и встретил своего мюрида — Саида Абу-Хасим Мадани.
Очень интересно здесь то, что Хайрул-Момин-сахиб видел это невысказанное желание брата так же ясно как в зеркале. Но не менее интересно и то, что сам сахиб чувствовал, что не может сам дать посвящение Инайят Хану. Поэтому он и пожелал, чтобы этот молодой человек, в котором он принял такое участие, стал учеником его собственного мюрида. Это язык души, и ему не нужны ни объяснения ни рассуждения; он понятен и быстр.
Когда Инайят Хан познакомился с мюридом, он сразу почувствовал, что нашел себе наставника в жизни и что его самое заветное желание сбылось. Ощущение того самого первого момента, как он его увидел, потом превратилось в крепкую связующую нить. Мы, на Востоке, считаем, что отношения между мюридом и учеником — это то, что никому не дано разорвать; это связь, которую нельзя уничтожить и которая устанавливается навечно. Это Фана-фи-шейх — мистический союз, в котором души объединяются настолько, что живут и чувствуют, как одна. С самых первых дней после того, как мой брат встретил мюрида, он чувствовал, что мюрид хочет говорить с ним. И в этот момент, где бы брат не находился, он всегда отправлялся к нему, и всегда эти его ощущения подтверждались. Инайят Хан тогда жил в Секундерабаде, — это рядом с Хайдерабадом, где поселился мюрид.
Постепенно эта телепатическая связь между ними становилась настолько сильной, что все мысли и дела моего брата становились известными его мюриду. Он очень удивлялся: «Как же это мюрид смог узнать обо всем?» — он все время спрашивал, хотя и сам сразу чувствовал, если мюрид заболел или зовет его.
Саид Абу-Хасим Мадани звался «пир» (духовный наставник), он происходил из благородной и известной семьи, родословная которой уходила корнями к самому Пророку. Инайят Хан часто приходил к мюриду в дом. Но здесь следует отметить: они ни разу не говорили о том, что можно назвать духовными делами. Они говорили о делах повседневных, просто как два человека — один старый и умудренный опытом, и другой — молодой и преданный ему. Они могли гулять по саду, разговаривать о садовнике, о цветах и растениях. Или Инаят Хан мог играть и петь песни своему мюриду.
«Ну-ка, покажи-ка мне как поют такую-то и такую-то «рагу» — говаривал мюрид. Или: «мне кажется, что музыка Юга обладает такими-то и такими-то свойствами». А Инайят Хан воспринимал такие замечания как просьбу взять «вину» и спеть упомянутую «рагу» или сыграть что-нибудь иллюстрирующее поднятую тему.
Они никогда не говорили о метафизике. Да и брат ни разу не поднимал каких-либо проблем, требующих обсуждения. Как-то, брат рассказывал, был случай, когда мюрид заговорил о каком-то философском вопросе, а Инайят Хан достал блокнот, чтобы записать его слова, но тут мюрид тему резко переменил, а брат пожалел о своих действиях. Он как бы почувствовал вину за то, что попытался ухватить лишь одну идею, тогда как мюрид предлагал ему все свое знание.
Однажды, разговаривая с мюридом, Инайят Хан внезапно вспомнил, что у него назначена встреча с другом. «А теперь я должен идти» — вдруг сказал мюрид. К удивлению и смущению брата, мюрид прочел его мысли.
Однажды к брату пришел бедняк с посланием от мюрида, и Инайят Хан не знал как этого бедняка отблагодарить. В знаменитой индийской легенде о Лейле и Меджнуне рассказывается, как был рад Меджнун, увидев на улице собаку Лейлы. Вот так же обрадовался и Инайят Хан, когда увидел посланца мюрида. Он поклонился ему и поцеловал ему руку; он даже не знал как благодарить его, он понимал что, все, что бы он ни сделал для него — всего этого было бы мало.
Посланец передал ему, что мюрид хочет его видеть. Инайят Хан тут же оседлал коня, чтобы отправиться к нему; но! сам пошел пешком, а старика упросил ехать верхом — из-за уважения к старшим, а так же из-за того, что тот принес от мюрида хорошие новости.
Когда чувствуешь симпатию к кому-либо, можно понять, в чем же эта симпатия заключается и что она из себя представляет. Поняв ее природу, можно понять, какова была эта ниточка, которая связывала Христа с его учениками и осознать, что же на самом деле означают слова: «Станьте совершенством, — таким же как ваш Отец на небе». Это означает совершенно отказаться от самого себя и полностью посвятить свою жизнь достойному и избранному наставнику человечества и с этого тезиса как раз и начинается учение о «растворении» себя в совершенстве Бога. И это учение суфиев.
Ученик на Востоке, когда приходит к мюриду, должен нести чистоту в сердце и в мыслях, он должен быть словно пустая чаша рядом с учителем. Он должен верить, что, находясь рядом с учителем, эта чаша наполнится всем, чем он желает, и что учитель будет руководить им. Эта вера все глубже и глубже укореняется в его сердце, и связь между мюридом и учеником обретает крепкое основание, которое не знает, что такое перемены и лишь еще более укрепляется силой веры. Эта связи дает ученику чувство уверенности, безопасности — не только в этой жизни, но и в жизни после этой; а свое внутреннее ощущение ученик развивает через свое добродетельное отношение к мюриду. И тогда все то тайное, что ученик стремится постичь, ему и откроется. Своим терпением, настойчивостью, преданностью, уважением — всем этим он сможет возвысить свою душу именно до того высокого уровня, к которому стремится каждый ученик.
У нас на Востоке не принято спорить с учителем, или как-то сомневаться или судить его, или как-то расходиться с ним в чувствах после того как ты сердцем и душой признал его как учителя; и он остается твоим учителем на протяжении всей жизни. Такой морали обучают у нас в хороших семьях.
Поворачивать на другой духовный путь не рекомендуется; тут все, что нужно — это постоянство. Ученик достигает своей цели постоянством и терпением. Надо быть скромным, послушным, ибо это требуется на этапе ученичества, и этим ученик воспитывает свой характер. По мере своего продвижения вперед, он становится подобны благоуханному цветку и он достигает своего мистического Идеала. Все тайное открывается ему и он, наконец, ощущает свое единство как с внутренней, так и с внешней жизнью, — он долго готовился к этому.
Сам я вживую никогда не видел этого мюрида; но в видении он мне пару раз являлся; и каждый раз он «приходил», когда мне было очень трудно. Эти видения приносили мне помощь и утешение. Это не поддается пониманию — это лишь показывает, что есть еще другое знание, кроме того, что накопил человеческий разум. За именами и формами вещей есть кое-что еще, и нам это необходимо выучить. Эти картины не из нашего мира, которые являются нам в трудные минуты жизни, обладают удивительной возвышающей силой.

ГЛАВА 10

Моя жизнь у Инайят Хана

Когда я приехал к Инайят Хану в Калькутту, ему уже было двадцать семь лет. Он за несколько месяцев до этого уехал из Хайдерабада, в котором три года учился у мюрида.
Те дни, что я прожил с ним в Калькутте, были для него хлопотными, но успешными. Он много гастролировал — сначала был в Муршидабаде, а оттуда его пригласил к себе правитель Дакки, а оттуда его позвали в Силхет в Бенгалии — правитель той земли предложил ему дом и все возможности путешествовать по Индии, если Инайят Хан поселится в его владениях. Но брат не хотел ничем себя связывать и всегда возвращался в Калькутту и продолжал там преподавать музыку. А когда он возвращался, у него всегда была масса интересных историй о своих приключениях в дороге, забавных рассказов о том, как он встречался с совершенно разными людьми во время гастролей.
В Дакке местный правитель пригласил его жить к себе во дворец. Я привожу здесь этот рассказ, чтобы дать какое-то представление о его натуре. Брат очень благодарил правителя, но от приглашения отказался. Потом, как он мне рассказывал, ему было очень смешно наблюдать, как был оскорблен этим его аккомпаниатор на табла. «Но я ведь — дервиш», — говорил Инайят Хан, пытаясь урезонить обидевшегося аккомпаниатора, — «Ты подумай, насколько лучше быть свободным и независимым, чем чувствовать себя обязанным кому-то».
«Если ты дервиш, тогда шел бы ты в Гималаи и жил там, но если ты живешь в этом мире, то ты должен принимать милость правителей, это всего лишь здравый смысл».
Когда правитель Дакки прислал еще одно приглашение, аккомпаниатор не стал ждать, пока брат ответит, а начал грузить вещи и инструменты в экипаж, что был прислан за ними, убежденный что уж сейчас нельзя отказываться от такого любезного приглашения.
«Вот видишь, как по-разному люди думают», — говорил Инайят Хан, — «Этот любитель роскоши не желал ничего более, кроме как отправиться во дворец».
В Калькутте среди учеников брата были очень разные люди. Я помню, у него было двое мадзубов (см. также. Inayat Khan: Confessions: Sufi Message, Volume XII, p.142). Один выглядел очень странно. Он был одет как мусульманин, но шляпу носил европейскую. Он очень часто приходил к нам в полночь, когда брата не было дома, и мне приходилось вставать и открывать ему дверь. В такие ночи мне поспать не удавалось — рано утром этот ночной гость вызывал с улицы продавца пирожков и покупал у него что-нибудь на завтрак. А затем он приносил их мне. Мне было несколько неловко их брать, но отказываться я не мог. А затем он целовал меня и уходил. Бывало так, что мы его могли днями не видеть, или он сам мог перейти к другому учителю, но через какое-то время он снова объявлялся у нас в полночь. Он был бедным безграмотным человеком, но все-таки мистиком, — а отец меня учил, что надо быть гостеприимным и терпимым к таким людям, что надо всегда помогать им вне зависимости от того, как они себя ведут.
Второй мадзоб тоже появился у нас, когда брата не было дома; он привел с собой многих своих последователей. Они начали обсуждать суфийскую философию и проблемы внутреннего культа. Я получил великолепную возможность сесть рядом с этим учителем. Я был на вершине счастья оттого что слушал беседу мудрых. А учителю очень хотелось пить — на дворе стояло жаркое лето. В Индии в такие дни людям скорее нужна вода, чем пища; и на Востоке считается, что если ты предлагаешь кому-либо воду, то это акт великой добродетели, угодный Богу. Я не знаю, почему я так подумал, но просто я внезапно ощутил, что учитель очень хотел пить. Это было как если бы мне кто-то внутри сказал утолить его жажду. Я был ребенком и понятия не имел, что такое интуиция, но поступил, как мне говорило чувство. Я вышел из комнаты и прошел вниз по улице к лавке. Спросил стакан лимонада и содовой, вернулся в дом, смешал все как положено и передал напиток учителю. Он взял стакан, выпил с удовольствием и сказал своим людям: «А вы знаете, кто такой этот ребенок?» Они ответили, что нет. «Это младший брат Инайят Хана». Они очень обрадовались. Когда они все ушли, учитель сказал: «Ты поступил превосходно, но как ты узнал, что мне хотелось пить?»
Я ответил: «А разве не Вы меня об этом попросили?» Он с нежностью посмотрел на меня, и возложив свои руки мне на голову, благословил меня. Он так и сказал: «Будь благословен, дитя мое». Это установило связь между тем учителем и мной, ничтожным, и впечатление об этом осталось у меня на всю жизнь. Он в тот момент пробудил во мне нечто, и ценность этого я начинаю осознавать только сейчас.
Я помню, когда мы жили в Калькутте, брат обычно спал на полу на тигровой шкуре. Увидев это, я не мог сам спать на удобном диване, поэтому я постелил себе коврик рядом с ним. Брат спал мало — он проводил ночные часы в молитвах и медитации, а я старался не засыпать и наблюдать за ним. Я думал, что он в тот момент в лице менялся; он словно становился весь из эфира, когда был поглощен мыслями о Боге. Но когда он заметил, что я за ним подсматриваю, он стал менять время молитвы, и теперь он вставал то раньше, то позже.
Я заметил, что когда умер его мюрид, он временами глубоко вздыхал и тихо призывал его. Брат всегда хотел странствовать. И после того, как он потерял своего мюрида, это желание стало еще сильнее, оно стало его целью. Ибо мюрид был с ним и он дал понять брату, что его миссия — рассказать о суфизме Западу, и брат постоянно думал об этом проекте.
Мне запомнился один случай из того времени. Однажды мы сидели на балконе и завтракали, а он мне говорил о своем желании поехать за границу. И вдруг к нему подлетел пестрый попугай. Это была ручная птица. Я подпрыгнул, чтобы поймать ее. «Я поймаю его и потом отдам хозяину», — так я сказал. Инайят Хан смотрел на меня, а я взял покрывало, осторожно подошел к попугаю и после нескольких попыток поймал его. Мы оба обрадовались, и отнесли его к хозяйке дома, которая присматривала за мной, пока брат был на гастролях. Мы попросили ее подержать попугая у себя, пока хозяин не объявится. Однако мы ни разу не слышали, что у кого-то в это время улетел попугай, да никто и не приходил за ним.
Сазу после этого брату представилась возможность поехать в Нью-Йорк, и он решил воспользоваться шансом, предложенным судьбой. Все произошло очень неожиданно. Он послал телеграммы Мехебоб Хану и нашему двоюродному брату Али Хану, в которых сообщил о своем намерении и попросил их ехать с ним. Через пару дней он присоединился к ним в Бароде, и они втроем отправились в Бомбей, чтобы там сесть на пароход. Меня оставили в Калькутте под опекой хозяйки дома. «Бог на небе» — сказал ей Инайят Хан, — «а ты — здесь». Так он и поручил меня ее заботам.
А мне он сказал: «Помни, где бы я не был, там же будешь и ты со мной; мы никогда не расстанемся по-настоящему» — эти слова я всегда высоко ценил. Ему тогда было двадцать восемь лет, а мне — около пятнадцати. Когда Инайят Хан выехал из Бароды раньше, он на работе вместо себя оставил Мехебоб Хана, и тот стал преподавать музыку в тех семьях, где раньше преподавал Инаят. Он давал уроки семье махараджи Гайквара, и князю Сумпат Рао и самому младшему в их семье; и в семье верховного судьи Аббаса Тайябже, и в семье министра образования Джамшеджи Далала, а также в семье дивана Кершеджи. Я был во всех этих семьях вместе с Мехебоб Ханом, да и во многих других, где он преподавал музыку.
Мехебоб Хан был также помощником моего отца в Гайан-шале. Он помогал и нашему дяде д-ру Патану, которому был очень предан. Когда дядя вернулся из Лондона с докторской степенью, Мехебоб Хан стал одним из первых его учеников. А когда дядя стал директором школы Европейской Музыки в Бароде, Мехебоб был его правой рукой. Мехебоб Хан научился играть на пианино, на скрипке и на других европейских инструментах. Он выучился всему, что должен делать дирижер, и в конце концов он стал дирижировать оркестром. Я помню, в Академию приезжал профессор из Германии, и он особо отметил познания брата в музыке. Вице-король Индии, лорд Минтоу, когда приезжал в Бароду, направил ему свои поздравления.
Когда Мехебоб Хан получил телеграмму от старшего брата, он уже стал профессионалом в своем деле и был известен как знающий и серьезный музыкант. Д-р Патан, у которого сыновей не было, смотрел на него как на собственного сына и всегда рассчитывал на него. Но связь между братьями оказалась самой сильной, и Мехебоб Хан, когда получил эту неожиданную телеграмму, ни минуты не колеблясь, стал готовиться к путешествию в Нью-Йорк вместе с Али Ханом. Им было трудно получить все необходимые документы и разрешения уволиться с государственной службы. А для Мехебоб Хана было не менее трудно так поспешно расстаться с дядей. Ведь его будущее выглядело очень оптимистично и у него было много полезных знакомств. Его знали и уважали в Бароде, и частично это было заслугой дяди, который относился к нему как к собственному сыну.
Другой спутник Инайят Хана, наш двоюродный брат Али Хан, что ездил с ним в Нью-Йорк, появился в Бароде на много лет раньше. Он приехал вместе со своими тетушками из Тонка, что недалеко от Джайпура на похороны Мулы Бахша, который приходился ему двоюродным дядей. Али Хан остался без родителей когда был еще маленьким ребенком, и потому воспитывался он у тетушек. Когда он приехал в Бароду, ему было пятнадцать лет. И с этого времени он остался жить у нас, и за несколько дней смог сдружиться с моими двумя братьями.
У него был прекрасный голос, и мой старший дядя, Муртаза Хан, взял его в ученики, а затем его приняли в Гайан-Шала. Он вместе с братьями ходил и в школу европейской музыки и изучал там инструментальную музыку Европы. Спустя какое-то время стал сам преподавать музыку и именно на европейском отделении, где он вызывал интерес у английских преподавателей. Как-то Али Хана услышал князь Фатех-Сингх-Рао и сказал, что не прочь поучиться у него. Так Али Хан стал давать уроки князю. Я помню, они играли на волынках — этот инструмент очень интересовал князя.
Али Хан также из своего жалованья оказывал поддержку многим бедным студентам. Именно это его умение помочь нашло себе выражение в целительской практике. Таким образом, когда пришла телеграмма, Али Хан уже обосновался в Бароде как преподаватель музыки и как хилер (целитель). Али Хан был всем нам хорошим товарищем. Хотя прежде всего он был другом Инайят Хана, — они были почти одного возраста, разница между ними была всего лишь несколько месяцев. Однако, когда Инайят Хан уехал, Али Хан очень сдружился со вторым братом.
«Дост Хело!» — говорил ему Инайят Хан, «Пошли, друг!» И Али Хан сразу шел за ним, не говоря ни слова и не спрашивая зачем, куда и почему.
Одно из самых первых их приключений произошло после смерти нашего деда, и оно хорошо запомнилось обоим. Тогда была церемония в Мундире — это большой храм в Бароде. И там должны были инициировать нового гуру (титул гуру перешел к нему по наследству. Бывший гуру, или первосвященник, был его отцом). Тот гуру был большим другом нашему деду, он положил на музыку много его стихов, посвященных Кришне и Раме — они таким образом проявляли уважение к вере друг друга.
Хотя новый гуру был еще мальчиком, по случаю инициации собралось очень много народа. Церемония ввода в должность нового духовного главы походила на коронацию. Инайят Хану это было очень интересно. «Дост Хело! — Пошли, друг!» — крикнул он Али Хану, и они оба отправились к храму.
Мундир был очень богато отделанным храмом и прихожан у него было бесчисленное количество. И на протяжении поколений главный гуру проповедовал один и тот же образ жизни, одно и то же учение. Традиции передавались от отца к сыну и оставались в неизменном виде.
Была великолепная процессия — со слонами, оркестрами, всадниками и так далее. Длилась она четыре или пять часов, после чего Нарсиджи-махарадж, — такое имя получил новый гуру — сел на трон и люди всех возрастов, даже седобородые и почтенные, поклонились тому мальчику и распростерлись ниц на земле. Но наши (мусульманские) обычаи не велят оказывать таких знаков почтения ни одному человеку. Однако Инайят Хана и его спутника более всего поразило отношение к людям со стороны этого мальчика, его достоинство и спокойствие, которое было так характерно для его отца. Однако этот ребенок выказал не только манеры, опыт и собранность взрослого человека, но проявил себя как умный и способный учитель; а его слова, его проповедь, что он произнес, была бесстрастной, но мудрой и возвышающей. Все производило впечатление таинства и оно породило много мыслей в головах и братьев.

ГЛАВА 11

На Запад

Меня не было в Бароде, когда Инайят Хан и два его спутника уезжали в Америку. Я вернулся домой из Калькутты несколько позже и прожил дома несколько месяцев перед тем, как присоединиться к братьям в Нью-Йорке.
В это время со мной произошел один случай, который весьма меня озадачил. Наш сосед был человек с трудным характером, и изрядным любителем развлечений. Он иногда отсутствовал по нескольку дней. Как-то я проходил мимо его дома и через небольшое отверстие в стене услышал, как кто-то жаловался. Я прислушался и узнал этот голос — это была жена нашего соседа, совсем еще молодая женщина, немногим старше меня. Я ее еще ребенком знал. Она говорила, что ее муж — не тот человек, который ей нужен. Он был жестокосердным и придирчивым, а когда уходил из дома, то запирал ее одну вместе с ребенком и своей матерью. Мать тоже не могла повлиять на него и оттого была очень несчастной и делила горе вместе с невесткой. Я сочувствовал ей и захотел как-то помочь ей. Сам я был тогда всего лишь студентом и у меня не было никакой власти. К тому же я знал, что никто из взрослых членов моей семьи не будет вмешиваться в это дело.
Я в это время заканчивал Нимаз, первый этап само-дисциплины. Но сам факт, что та женщина, которую я знал, была несчастна. Лишил меня покоя. Под конец я разработал некий план. Я решил, что должен объяснить все другу ее брата, пожилому человеку, и попросить, мол, не мог бы он вмешаться и помочь той бедной женщине, ее ребенку и свекрови... Старик очень удивился, что меня это интересует, при том что я был молодым человеком. Однако он выслушал все, что я хотел сказать и потом передал мне для нее послание. Он сказал, что с этим разберется и постарается перевезти их к себе домой, а я пошел обратно и передал ей эти новости через маленькое окошко.
Слова старика не расходились с делом. Он договорился с землевладельцем, чтобы тот открыл двери дома. А у самого старика была уж наготове повозка и он отвез это несчастное семейство на вокзал. Я всегда буду помнить, как благодарила меня эта женщина. «Ты сделал великое дело», — сказала она — «Это как если бы ты паломнику, направляющемуся в Мекку. Я буду молиться за тебя, и когда-нибудь ты будешь вознагражден, знай это».
Ее благодарность значила для меня многое: я почувствовал, что в жизни всегда случается что-то, чтобы ты смог помочь нуждающимся. И эта мысль остается со мной до сей поры.
Родственники спрашивали меня: какое мне дело было до всего этого? Но меня ничуть не беспокоило, что они говорили. Я понял, что по воле случая, стал средством помощи другому человеку.
Когда мои братья уже несколько месяцев жили в Америке, махараджа Джамнагара прислал Мехебоб Хану приглашение руководить музыкальными школами в его стране. Мой дядя очень обрадовался и тут же передал в Нью-Йорк эти хорошие новости.
Произошло это вот почему. Старый школьный товарищ Мехебоб Хана, господин Бхав, брат Винобы Бхава, знаменитого последователя Махатмы Ганди (который, кстати, тоже учился в той самой школе) занимал пост в администрации махараджи Джамнагара в Катиаваре. Ему он и назвал имя Мехебоб Хана, когда появилось вакантное место. Он очень хорошо расписал его удивительный талант к музыке. В телеграмме говорилось, что он может приступить к работе немедленно. Когда брат заговорил об этом предложении с Инайят Ханом, тот ответил, что если он хочет принять это приглашение, то тогда он должен его принять не колеблясь. Брат сказал ему, что он волен поступать так, как считает нужным. Но Мехебоб Хан был слишком привязан к брату и не хотел оставлять его в трудном положении, поэтому он решил остаться. Так была сильна связь между ними, и такой она оставалась все время. Когда в Индию пришел ответ Мехебоба, в котором он писал, что решил отказаться от предложенной должности, дядя и все другие домашние были очень разочарованы.
Все это время я очень скучал по Инайят Хану, мне хотелось быть с ним. В своих ежедневных молитвах я ни разу не забывал выразить Всемогущему это свое желание. Я был абсолютно убежден, что Бог внемлет моим молитвам. И в самом деле, однажды ко мне пришла телеграмма в которой говорилось, что он меня приглашает в Нью-Йорк. Средний брат думал, что я еще слишком молод и неопытен, чтобы жить их жизнью, ибо им там приходилось трудно, и жизнь у них была нелегка. Но Инайят Хан сказал, что он верит в меня и вообще считал, что будет лучше, если я буду с ними. Он так и сказал: «Жизнь рядом с нами сделает его мужчиной; да и мне бы хотелось видеть его».
Моя прабабка, тетя Мулы Бахша (я ее называл бабушкой) — ей было около ста лет, но волосы у нее до сих пор не поседели, а глаза светились, как у молодой. Она всегда была очень активной. Во время великого голода она раздавала нуждающимся все свои запасы. Она так и продолжала кормить детей и младших в семье самыми лучшими блюдами, которые могла себе позволить, а когда Мула Бахш ей заметил, что надо быть более экономной и не годится тратить запасы еды так быстро, она ответила: «Это не твое дело. Дети сейчас в таком возрасте, когда им нужно хорошо питаться, чтобы вырасти сильными и здоровыми». Когда он снова спросил: «Но что будет, если они съедят все запасы, а голод так и не кончится?» Она тут же отрезала: «Тогда я приведу тебя на базар и там тебя продам!»
Она живо интересовалась всем. И она очень не хотела отпускать меня в Америку. Она говорила: «Тебе еще только пятнадцать лет, ты еще мальчик. Как же ты поедешь в такую даль один? Оставайся здесь. Вот пройдет еще лет десять, будет тебе двадцать пять, женишься, остепенишься, тогда и о путешествиях подумать можно будет. Так что сейчас оставайся-ка ты дома или, по крайней мере, подожди еще лет десять». А я спросил ее: «Бабушка, ты что, хочешь остановить меня? Ты в самом деле хочешь помешать мне?» Тут она дала мне свободу и сказала, что я могу поступать, как считаю нужным.
А тем временем в Нью-Йорке дела у братьев шли не очень хорошо. Их музыку не понимали. Их искусство было слишком чужим для местных вкусов. Они сами были чужими там, и чтобы вникнуть в ситуацию им требовалось много времени. Однако через какое-то время появились новые возможности. Они стали организовывать лекции и собрания. Инайят Хан читал лекции по суфизму в Колумбийском университете, где нашел себе друзей. Он также съездил на гастроли, пел и пропагандировал индийское искусство, и во всех городах, где побывал, рассказывал о суфийских идеалах.
Потом брат познакомился с Генри Б. Харрисом, а он разработал план как показать в Америке настоящее красивое искусство Индии, и в этом мы принимали участие. А уже после этого Инайят Хан, видя хорошие перспективы, вызвал меня в Нью-Йорк. Но хотя план был разработан блестяще, ничего с этой затеи не получилось, ибо Генри Б. Харрис (это случилось, когда я уже выехал из Индии) погиб на «Титанике».
Мне надо было проститься со многими перед тем как уехать из дома. Я помню, как прощался с Хирой. Он был слугой у нас и относился к касте неприкасаемых. А служил он у нас, сколько я себя помню. Он был парией, дворником, который приходил к нам каждый день. Когда я был маленьким, я, чтобы подразнить нашего старого привратника, прикасался к Хире, а когда старик это замечал, он поднимал крик: «Он опять коснулся его. Муламия снова дотронулся до дворника».
Дамы нашего дома имели некоторые индуистские предрассудки. Мне сразу приказывали вымыть руки, причем в воду нужно было опустить золотое кольцо — как скромный обряд очищения. Но вскоре, когда я подрос, я стал отказываться выполнять такие приказы. «Что в этом толку? Это же бессмыслица!» — так я всегда спрашивал. И я снова и снова дотрагивался до дворника, а тот все время говорил: «Нет, господин, нет. Вы не должны прикасаться ко мне». А я спрашивал: «Да почему же? Почему это я не могу дотронуться до тебя?» Хира был тихим учтивым человеком, и я сразу заметил, что в нем было что-то неординарное. У него была необычная манера выражаться и некоторые его слова часто застревали у меня в голове. Однажды я спросил его: «Хира, скажи-ка мне, ты чей ученик?» Он улыбнулся, посмотрел на меня и сказал: «Да. Я последователь Кабирдасы. Я принадлежу к обществу, которое так и называется «Общество Кабирдасы». Кабирдаса был великим поэтом и мистиком. Его стихи очень вдохновляли. Мудрецы, когда приходят к более полному осознанию Единого Бытия, видят, что Рам и Рахим  — это одно и то же; и тогда они возвышаются над узостью и их кругозор становится шире. В этом отношении суфизм предстает как постоянное очищение сердца от всего, что заставляет делать различия и искать разницу. Это позволяет суфию быстрее подойти к пониманию высшего и тогда в нем отразятся божественные истины Любви, Гармонии и Красоты.
Хира мог предсказывать будущее. Однажды мне предстоял трудный день в школе, и, я помню, с утра прибежал к нему и спросил: «Хира, скажи мне, я тут сейчас в школу собрался, как ты думаешь, что там будет со мной?» Он помедлил немного (я еще заметил, он как-то странно руками двигал). «Да». — ответил он, подумав, — «У тебя сегодня все будет в порядке». Я побежал в школу и был счастлив.
Я смотрел, как он молится и медитирует (он думал, что за ним никто не наблюдает). Я как-то спросил отца о нем:
— Абба, тебе не кажется, что в этом человеке есть что-то таинственное.
— Да. В нем чувствуется некое умиротворение, — согласился отец — Я думаю, что это на него так имя повлияло. Его значение определило всю его жизнь, так мне кажется» — произнес отец. Хира означает «алмаз». Когда я уезжал из Индии, ему было около шестидесяти лет, а его сын Мансок приходил помогать ему по дому.
У нас был еще один слуга из этой касты, он служил у моего деда конюхом и кучером. Рават был стариком, когда я был еще маленьким. Он был уже на пенсии, но время от времени заходил к нам, в нашей семье его очень любили. Хайсарао, секретарь моего деда, был из касты браминов, и я слышал, что всякий раз, когда дед выезжал куда-либо с секретарем, ему приходилось брать другого кучера, потому что для брамина было невозможно сидеть рядом с Раватом — неприкасаемым. Это очень интересовало моих домашних и они всегда с увлечением наблюдали за мерами предосторожности, которые предпринимались, если секретарь куда-то выезжал вместе с дедом. Дед был очень доволен секретарем, а его сын Сада-Нан был школьным товарищем моего брата Инайят Хана. Эти двое однажды убежали из школы, чтобы найти себе другую, получше и в другой части Индии. Брату тогда было около двенадцати. Он хотел основать академию музыки, как сделал его дед в Бароде. Не говоря родителям о своих намерениях, эти двое ребят вышли из дома и отправились вон из города. За ними пошел и Мехебоб Хан, но Инаят посчитал эту дорогу слишком трудной для такого маленького мальчика и приказал ему идти обратно. Мехебоб Хан неохотно повиновался. Придя домой он рассказал, со слезами на глазах, о том что не смог присоединиться к своему брату в благородном деле основания новой академии музыки. Родители были очень встревожены, услыхав такие новости. Все мужчины в доме отправились их искать по разным дорогам, и наконец Мер Бахш их нашел. Они сидели под деревом и обсуждали свой проект. Он и привел этих предприимчивых детей домой в целости и сохранности. Отец хотел выругать их, но Мула Бахша их проект очень позабавил, и он в душе был восхищен вдохновением внука. Он отвел его в сторону и, как мужчина мужчине, объяснил ему, что он был еще слишком молод для такого предприятия. И у Инайят Хана хватило разума, чтобы понять это.
Сада-Нан умер совсем молодым, и это было сильным ударом для его отца. И так как примерно в это же время помер и дед, Хайсарао пришел к нам и сказал, что уходит, ибо решил стать отшельником. Больше мы его не видели и даже не знали, куда он ушел. Хотя иногда мы заходили в его старый дом, чтобы спросить, как у него дела. Такое часто случается в Индии. Человек часто отказывается от всего ради уединения. Он говорит друзьям «прощайте» и уходит в лес, или в горы, или в пещеру, где будет жить совершенно отрезанным от мира.
Когда я был маленьким, я не мог этого понять. «Почему же они хотят поступить таким образом?» — спрашивал я. Мне это казалось неправильным и я критиковал их за то. Но сейчас я отношусь к ним с симпатией. «Правда ли, что постоянно меняющаяся жизнь среди людей настолько прекрасна?» — вот так я бы сейчас спросил.

ГЛАВА 12

Махараджа Бароды. Его реформы и двор

Париев или неприкасаемых, пожалуй, можно сравнить с беднейшими обитателями больших городов Европы, то есть с тем беднейшим классом, жизнь которого постоянно в тени и с которой не соприкасается большинство их благополучных соотечественников.
В Бароде было сделано многое, чтобы изменить такое положение вещей, и махараджа Гайквар, который сразу как пришел к власти ввел обязательное образование и распространил его также на неприкасаемых. Из-за этого решения многие брамины, занимавшие разные должности в его администрации, подали в отставку, считая бесполезным и безрассудным давать какое-либо образование этой касте. Но махараджа оставался непреклонным, и приказал министру образования Джамшеджи Далалу построить специальные здания для париев.
Говорят, что этот министр, будучи весьма выдающимся человеком, поручил заботу об этих школах своему заместителю. И как-то махараджа вызвал его к себе, чтобы побеседовать на тему этих школ. Когда тот прибыл во дворец, он увидел, что правитель собирается куда-то идти вместе с ним.
— Давай-ка сходим, посмотрим эти новые школьные здания — он сказал. Министр даже представить себе не мог, что он должен что-то знать об этих зданиях.
— Простите, Ваше Высочество, я должен сначала узнать, где они находятся.
— Если ты даже не знаешь, где они стоят; то где же тогда находится образование?» — так спросил махараджа. Потом они вместе все-таки осмотрели все эти сооружения.
Махараджа проявлял очень большой интерес к своей программе образования. Бывало, он неофициально и неожиданно заходил в какой-нибудь класс, просил учителя продолжать урок, а сам садился и слушал. Так он однажды встретил одного нашего друга — он был брамином и работал в школе директором. Махарадже он так понравился, что тот пожелал его видеть во дворце. Т. Р. Пандай — так его звали — был бедным человеком и хорошим учителем; он даже и мечтать не мог о такой чести. Он отправился во дворец, хотя и очень стеснялся. Как и большинство индусов его касты он был доволен тем, что получает жалованье и остается верным своей работе и должности.
«Не хочешь ли ты поехать за границу и получить западное образование?» — спросил его махараджа. Пандай был очень рад такой возможности. «Но только сначала подумай, перед тем как решиться. Согласен ли ты отказаться от своих браминских обычаев и вообще пожертвовать многим и принять другой образ жизни?» Пандай ответил, что он будет выполнять то, что требует от него настоящее учение Брахмы, то есть, он имел в виду, что согласен пренебречь буквой закона браминов, но останется верным истинному духу Брахмы. Итак, махараджа отправил его в Нью-Йорк, в Колумбийский Университет. И именно Пандай потом организовал Инайят Хану курс лекций о суфизме в этом Университете, когда тот жил с братьями в Нью-Йорке.
В Нью-Йорке брат часто пел ему песни: он тосковал по звукам родины и не мог сдерживать слез, — так ему хотелось снова увидеть жену и детей. Как я уже говорил, мы — эмоциональный народ. И хотя он сам был брамином, он обедал вместе с нами, когда Али Хан готовил индийские кушанья.
Благодаря доброте махараджи, Пандай обрел хороших друзей в Нью-Йорке — мистера и миссис Гест, которые относились к нему, как если бы он был членом их семьи. Однажды, купаясь вместе с ними, у него случился в воде припадок и миссис Гест крикнула мужу: «Смотри, что это с ним?» А мистер Гест, увидев в какой опасности он оказался, поспешил к нему и вытащил его на берег.
Пандай ни сказал ни слова благодарности.
Несколько дней спустя, когда он снова увиделся с ними, миссис Гест, улыбаясь, сказала: «У нас, американцев, есть обычай говорить «спасибо» если кто-то помог нам». А Пандай ответил: «Мадам, я знаю. И я все думаю, какими же словами выразить вам и вашему мужу благодарность за то, что спасли мне жизнь. Ибо у нас, у индусов, тоже есть обычай, и он состоит в том, что мы не говорим «спасибо» за поступки, благодарность за которые невозможно выразить словами. Наоборот, в таких случаях, наша благодарность выражается в молчании и в том, что мы будем молча хранить память об этом поступке как драгоценное сокровище; и надеются, что когда-нибудь, может быть, появится возможность выразить свою благодарность в полной мере. Как же я могу сказать вам просто «спасибо» за то, что вы спасли мне жизнь?» Они были очень тронуты его словами и сказали, что могли бы и сами понять этот индийский обычай.
Вернувшись в Бароду, Пандай стал заместителем директора колледжа, — это был важный пост для него. Я часто думал, как же это так случилось, что его увидел махараджа, и это изменило всю жизнь Пандая. Суфии, в отличие от ученых, считают, что в мире не бывает ничего случайного.
Я, пожалуй, расскажу о другом протеже нашего правителя, Неср Хане. Он играл на пакавадже, аккомпанировал многим знаменитым певцам, да и сам был великолепным музыкантом. Пакавадж использовался для аккомпанемента к древним индуистским священным песням в стиле друпад. Я рассказываю здесь о нем, чтобы дать еще одну иллюстрацию к характеру махараджи Гайквара. Его Высочество как-то услышал его музыку во дворце набоба Рампура, и ему эта музыка так понравилась, что, вернувшись в Бароду, он попросил того набоба, не мог бы он отпустить того музыканта к его двору. Набоб любезно согласился, и Неср Хан на многие годы стал аккомпаниатором моего деда, и подыгрывал ему на дарбарах. Кроме того, он стал одним из его лучших друзей.
Сам он был очень красивым человеком, высоким, стройным. У него были серые глаза. Я часто слушал его, когда был маленьким. Он жил ради своего искусства. На себя он тратил не много, и так как у него не было ни семьи ни вообще кого-либо на содержании, он раздавал большую часть своего жалованья в помощь молодым студентам.
Как-то вечером он, в сопровождении одного ученика, пришел играть свою музыку в загородную резиденцию махараджи, — дворец Макарпура (это недалеко от города). После концерта Неср Хан, обнаружил, что им не подали повозку, чтоб отвезти их домой. Тогда он решил идти пешком, а ученик понес инструменты. И вот, случилось так, что правитель вместе со своим адъютантом пришел в сад прогуляться по вечерней прохладе и увидел Неср Хана. Тогда он остановился и спросил: «Устад, а что, разве вам не выделили повозку, чтоб отвезти вас домой?» Неср Хан был очень тронут словами махараджи и его мудростью. Позже он еще более удивился, когда узнал, что ему назначили дополнительное жалованье, чтобы он мог купить себе лошадь и повозку. «Кажется, мой похоронный пир случится еще до того, как я умру», — говаривал он. Он делился со студентами почти всем, что имел. Особенно он поощрял их занятия борьбой. Неср Хан очень переживал смерть моего деда. «Больше мне играть не для кого». — говорил он — «Мое искусство овдовело». Он помер незадолго до моего отца.
О нашем махарадже Гайкваре рассказывают и другую историю. У нас есть один древний обычай — если преступника приговорят к повешению и если, пока он будет идти к виселице, мимо пройдет махараджа, то преступника прощают. И вот случилось так (я тогда еще мальчиком был), что приговоренного к смерти преступника с гирляндой на шее — у нас всегда приговоренным к смерти дают гирлянду из цветов и обещают выполнить последнее желание — везли в тележке на казнь и мимо проехал махараджа. Приговоренный поклонился ему, и махараджа ответил на приветствие. Но когда махараджа узнал, кто это ему кланялся с цветочной гирляндой на шее, и ему сообщили об этом древнем обычае, он вник во все обстоятельства его дела. И признав, что тот человек был действительно виновен в серьезном преступлении, махараджа поступил, как велит древний обычай и заменил смертный приговор тюремным заключением. Он не мог позволить себе выпустить на свободу такого злодея.
Я привожу этот рассказ, чтобы показать умеренность, с которой проводились реформы в нашем штате. Махараджа не отвергал древних обычаев, он модифицировал их. Мы чувствовали, что к нам пришел прогресс, что умных и способных людей стали признавать — как это было с Т. Р. Пандаем и музыкантом Неср Ханом; постоянно проводились реформы в области образования; и наш правитель был заинтересован в том, чтобы помогать развиваться любому таланту.
В качестве еще одного примера величия его характера и «Икбаль» — то есть божественного влияния, мне бы хотелось рассказать историю, происшедшую с Аламгир Ханом. Он был двоюродным братом Али Хана и пел в Калавант-Кархане, музыкальном отделении двора. Он также знал Западную музыку и исполнял ее. Так и шла его жизнь — до тех пор, пока его начальник не обиделся на него по какой-то причине и не уволил его. Тогда он сел у дороги, по которой обычно прогуливался махараджа — он часто гулял по Ройал-Роуд. И вот когда махараджа прошел мимо Аламгир Хана, тот приветствовал его и оказал все знаки почтения, а махараджа спросил, как это он оказался на дороге. Аламгир Хан ответил: «Ваше Высочество, мой начальник уволил меня». «Аа, понятно», — сказал махараджа, — «Я разберусь с этим», — и пошел дальше.
Вернувшись домой с прогулки, махараджа позвонил по телефону тому начальнику и спросил, правда ли, что такой-то и такой-то Аламгир Хан был уволен».Да, Ваше Высочество», — ответил тот, — «Я уволил его за плохое поведение». Тогда махараджа сказал: «Дайте ему еще один шанс; он сейчас очень несчастен и, я думаю, что он получил хороший урок. Забудьте прошлое, и пусть он снова вернется к работе». И так Аламгир Хан снова приступил к своим обязанностям, но больше на него никто не мог пожаловаться. В этом, как можно заметить, проявилась мудрость правителя и умение прощать мелкие ошибки и проступки своих подданных, за что его так любил народ.
Есть еще одна очень известная история, которая отображает характер махараджи и то, как его личность обеспечила ему такое высокое положение. У предыдущего махараджи Бароды не было сыновей. У него вообще детей не было. И тогда махарани предложила усыновить ребенка. Пред ее очи во дворец привели троих мальчиков, сыновей дальних родственников махараджи, которые жили в бедной деревне и занимались крестьянским трудом. Махарани спросила самого старшего: «Что заставило тебя прийти сюда?» Он ответил: «Мне было приказано явиться сюда, а привел нас министр». Тогда она задала тот же вопрос самому младшему, а он взял и заплакал. Тогда она обратилась с тем же вопросом к среднему (ему было около десяти лет) и того Бог надоумил ответить: «Я пришел сюда, чтобы стать махараджей». И махарани сказала тогда: «Этого я возьму к себе в сыновья». На этом примере можно заметить, каким образом Бог может выражать свою волю.
Когда я вспоминаю юность, я вспоминаю великолепие двора махараджи. Эти картины до сих пор живы в моем сердце. Но как мне рассказать о той удивительной красоте, манерах и этикете истинно монаршего духа — в равной степени демократического и аристократического — что царил среди придворных?
Одно событие мне особо врезалось в память — как-то вечерам меня и моего двоюродного брата Бабо Хана пригласили во дворец. Луна светила ярко, да и под деревьями, где сидел махараджа, зажгли огни. Сам правитель был во всем белом, костюм его был пошит из бенгальского муслина, а на груди у него были ордена с ярчайшими бриллиантами. Я помню, тогда еще пришел князь Фатех-Сингх-Рао. Он выглядел так мужественно. Он церемонно поклонился отцу (махарадже), а тот с такой же любезностью ответил на поклон. Князь очаровал нас всех. Он показался таким умным и находчивым, его мысли оказывались там, где надо, быстрее молнии. Мы почувствовали, что он был князем для нас всех, а не только для горстки придворных. Я и мой отец особенно уважали его.
В от вечер выступало несколько певцов нашей школы и, согласно древнему обычаю, каждый, закончив свою песню, должен был объяснить ее, рассказать историю «раги», как появился стиль и мотив той или иной композиции. Правитель слушал внимательно, даже если эти объяснения оказывались слишком длинными. Однако молодым певцам не разрешалось поступать согласно этому обычаю — они просто пели свои песни и уходили. Я находил все песни прекрасными — я видел в них драгоценные камни, краски, музыку, и, что главнее всего, изящество исполнения. И вдруг взгляд махараджи упал на нас.
— Что это за дети? — спросил он, взглянув на нас по-доброму.
— Племянники директора школы, — ответили ему.
Для меня это стало самым важным моментом вечера. То, что махараджа нас заметил, показалось мне ярчайшим мгновением моей жизни. Я до сих пор помню этот добрый взгляд, который достался мне, — ребенку при дворе в Бароде.

ГЛАВА 13

Блеск Хайдерабада
Низам — поэт и врачеватель

Наш махараджа в Бароде был очень активно проводил свои реформы. Он не был недоступным для своих подданных, и к нему легко можно было попасть на прием. Я много слышал также о Низаме Хайдерабада Мир Мехебоб Али Хане и его дворе, но в основном из рассказов Инайят Хана. Двор Низама очень отличался от дворе в Бароде. Двор Низама был создан по образцу старой индийской монархии, а сам Низам был почти мистической фигурой, центром, солнцем, заливавшим ярким светом великолепие дворца. Его поступки были достойны героя романа. Например, как-то он раскрыл заговор против себя. Преступники были тут же изгнаны из страны, но в то же самое время по повелению Низама им было выделено неплохое содержание — чтобы даже в изгнании они чувствовали его щедрость и великодушие. Он был окружен огромным количеством придворных, что сделало его практически недоступным. В его стране говорили: пока человек дождется его решения или пока Низам заслушает его прошение, «борец станет тощим, как комар».
Как-то Инайят Хану случилось оказаться в Хайдерабаде, и там как раз отмечали государственный праздник. Чтобы посмотреть на него приходило много людей из разных стран. Праздник должен был начаться в 5 часов пополудни и все собрались именно к этому времени. Прождав несколько часов, многие европейцы (они не обладают таким терпением, как мы) ушли восвояси, раздосадованные и разочарованные. Процессия началась только в десять часов вечера. Но все недовольство тех, кто остался, мигом исчезло, когда они увидели ту процессию, центром которой был Низам на слоне. «Нечто небывалое, такого раньше никто не видел» — такие комментарии слышал мой брат со всех сторон.
Я говорил, что Низам был еще поэтом и мистиком. Он писал под псевдонимом «Азиф». В стихах Азифа и его друга Дагха «Любитель жизни», то есть мистик, предстает в виде сумасшедшего, над которым смеется косная толпа. Это человек, который не может найти себе места отдыха в этом постоянно перестраивающимся караван-сарае, в этом доме из зеркал, в этой игре света и теней, в этом мире. В этих стихах все время отражается мысль, что учение и разум подобны песку, приносимому ветром пустыни — если сравнить их с чистой любовью к жизни, страстями сердца и стремлением людей к божественному.

Когда ж им надоест, в какую пору?
И клеветать на мое имя хором
И называть любовь мою — позором?

- так поет Азиф

Счастье в любви — один познать не может
Огонь любви — тебя сначала жжет,
А после — половинку твою тоже.

О небо, ты б меня бы просветило:
Чьи имена войдут в мой смертный счет? -
Всех тех, что были мне когда-то милы...

Добраться до родимой до двери
У ней я - как давно же это было -
Споткнулся, а вернуться можно ли?

Но ты Азиф, ступай все ж понемногу
Чрез этот жуткий мир. Вон там вдали -
Там ждет тебя еще одна дорога.

Азиф, правитель-мистик, в своих стихах пел о связи со своим Создателем, — тем кого он возлюбил. Этот божественный источник его радости был также и его целью и желанием.
Низам, будучи учеником и другом поэта Дагха, даровал ему титул «Фасих-уль-Мульк», что означает «красноречие народа». Дагх был очень образованным человеком, очень обаятельным. Он обладал ярчайшей речью. Он был алмазной звездой на Мушаире, турнире поэтов, где они собираются и читают свои стихи, а также сочиняют экспромтом, продолжая строки своих соперников. В Хайдерабаде было много литераторов и Дагх считался самым изобретательным из них. Махараджа Гайквар тоже был покровителем литературы и искусств.
Рядом с могилой Дагха в Хайдерабаде похоронен Амир Минай из Рампура, который был его соперником и который тоже приезжал ко двору Низама, так как был очень известным в кругу поэтов. Амир Минай был также и мистиком-суфием.

Вы ждете Бога — он приходит к вам,
Но каждый раз под разною личиной.
А коль не виден вашим он глазам,
Тогда — позор вам, слепоте куриной.

А вот как Амир Минай воспевает единственно Любимого — Создателя

Ты испил вина любви, —
Ты в палате для героев
И не ляжет больше тьма
Между Богом и тобою.

Не дурак ли ты, Амир, —
Ждешь — со страхом ли, с надеждой.
Не оставит он тебя
Тем Амином, что был прежде.

О смерти Низама я услышал как только выехал из дома к братьям в Нью-Йорк. Это было большим горем для нас, ибо мы знали как глубоко Инайят Хан будет переживать потерю того, кого любил и кем более всего восхищался, — пожалуй, для него на земле не было другого такого человека. И ни один рассказ Инайят Хана, похоже, не обходится без упоминания о его восхищении Низамом и некоторыми особенностями его двора, который оказал такое влияние на жизнь и взгляды моего брата.
Жизнь этого великого мистика и поэта была весьма примечательной и является красноречивым примером для человечества. Душа, настолько развитая, благородная в своем бытие, идеалом которой был Бог; душа, любящая справедливость и благородство и в то же время самая простая и высокая душа.
Мистическая сила его внутреннего бытия оставила яркие воспоминаниях в душах тех, кто окружали его; все выглядело так, как будто они были захвачены его магнетизмом. Добрый и изящный, он очаровывал каждого, богатого и бедного, ученого и безграмотного, высокородного человека и из простого сословия. Всякого, кто общался с ним, весьма впечатляла его личность. Он относился к людям независимо от, того какой они были касты, веры или народа. Он часто жертвовал ночным отдыхом в пользу духовных подвигов, и проводил часы в медитации и молитвах. Благодаря своей настойчивости в духовном развитии ему, милостью Божией, была дарована способность исцелять людей. И эту способность он развил в себе до такой степени, что мог лечить укушенных змеей, независимо как далеко от него они находились — в одной части Индии или в другой. Он велел своим людям обращаться к нему за исцелением в любой час дня и ночи, — и он всегда был готов им помочь. Ему не обязательно было видеть пациента и он никогда не отказывал в лечении. Он знал каждый симптом отравления змеиным ядом и лечил его с помощью своей мистической силы.
Когда я был маленьким, меня укусил в ногу скорпион. Было это вечером. Я помню, вышел на балкон после обеда, и, должно быть невзначай наступил на скорпиона. Правда, Инайят Хан сразу же привел мне знахаря (он также работал плотником) и тот немедленно избавил меня от жгучей боли. Было больно так, словно кто-то мне ногу огнем жег. Уже зная по собственному опыту, каковы страдания от таких укусов, я, через четыре или пять лет, я с особой теплотой вспоминаю один случай. к нашему двоюродному брату как-то пришла в гости одна женщина с дочкой. И дочку укусил в руку скорпион. Али Хан тогда как раз завтракал. Я видел, как они ушли в холл и Али Хан занялся ее лечением. Он спросил, где у нее в руке болит, и куда именно ее укусил скорпион. Он ее все время спрашивал: «А здесь не болит? А здесь?» Через две или три минуты он ее отпустил в совершенно добром здравии.
Целитель может чувствовать боль своих пациентов благодаря эмпатии, которая достигается абсолютной чистотой мотива, состоянию «Фана-фи-Шейх». Его чистая воля усиливает волю пациента. Суфии считают, что ощущение боли — это состояние мышления, и болезнь — тоже состояние мышления. И прежде всего ощущение боли необходимо изъять из мышления. Мышление и воля целителя становятся одной силой, и эта сила пробуждает в пациенте божественное, оно укрепляется в теле и изгоняет из мышления боль. Освобождение от боли достигается и если целитель воздействует на неосознанное начало в пациенте.
Целители лечат разными способами. В некоторых случаях на Востоке особую важность придают ритму, и благодаря звукам, музыке определенного ритма целитель может ввести пациента в такое состояние, в котором он откроет для себя все, что было блокировано в его мышлении и тем самым ликвидирует источник болезни. В этом состоянии он откроет для себя те истины, которые он ранее в обычном своем состоянии не сознавал.
Нам, на Востоке, кажется, что лечение, которое пациент получает на Западе перегружено механикой, ибо там работают с внешним физическим состоянием — а это есть следствие, а не причина болезни и тем самым настоящее заболевание не устраняется. А если болезнь перекинулась на мозг, то и к жалобам пациента внимательно не прислушиваются, а просто отправляют в приют для душевнобольных. Да и бешеный темп современной жизни приводит к тому, что даже если подтвердят, что причину болезни надо искать в психологии, и даже если докажут, что для исцеления больного необходимы терпение и сочувствие — все равно никто не согласится пожертвовать своим временем ради этого больного. Так уж устроена современная жизнь. А если у нас в Индии больше больных, чем на Западе, то это уже вследствие плохих санитарных условий.
На Востоке Иисус Христос считается идеалом целителя. И Иисуса знают и почитают на Востоке именно по этой причине. Жить как Иисус — это то, к чему стремятся и именно к Иисусу обращается целитель. Пожалуй, из-за этого мусульмане выказывают Иисусу даже больше уважения, чем можно встретить у христианских народов.
В Бароде в свое время был очень известен Бхияджи Устад, — борец, тренер и также целитель. Он очень хорошо лечил от сенной лихорадки. У него не было никакого разрешения, никакой лицензии на медицинскую практику, или, как мы говорим, «Бакшиш-наме». Мы на Востоке считаем, что способность исцелять — это врожденное, это инстинктивно осознаваемый дар, который развивается практикой, однако развитие это зависит от характера человека и его образа жизни. Это такой дар, который может однажды потерять свою силу, если, несмотря на все накопленные знания, изменится жизнь и характер целителя.

ГЛАВА 14

Путешествие в Америку

Вечером, перед тем как выехать к Инайят Хану в Америку я пришел к своей прабабке, чтобы попросить у нее, как у хозяйки дома, разрешения отправиться в дорогу. Я низко ей поклонился и, хотел было коснуться ее ног, но она не позволила мне этого сделать. Она сделала мне знак подняться и поцеловала меня со слезами на глазах. Она была стара и слаба телом, но в мыслях сохраняла волю и ясность — в ней всегда было нечто молодое и здоровое. Она пережила своего муже, и сына и племянника — моего деда Мулу Бахша; она видела смерть моей матери и отца; она смотрела на нас, братьев, как на своих детей: «Даже самый меньший уходит от меня», — всплакнула она, — «Инаят забрал вас всех, всех четырех. Это самая настоящая разлука ибо больше мне вас не увидеть».
«Не говори так, бабушка» — сказал мой дядя, что стоял рядом с ней, — «Пожелай ему лучше удачи. Это хорошая примета. И твои дети вернутся к тебе. Даже если уезжают самые молодые, мы-то разве не остаемся? Наши плечи будут тебе опорой».
Дядя произнес небольшую речь. Я помню, он стоял рядом со мной, но бабушка все же горько плакала. Моя племянница, единственный ребенок моей недавно помершей сестры, заняла ее место в доме и привязала мне к правой руке золотую монету — на удачу; а на шею надела мне красивую гирлянду из цветов. Так мне открылись новые Истины и перевернулась еще одна страница, и я, вздохнув, попрощался. Этот грустный вздох словно зарядил атмосферу расставания святостью.
Выполнив то, что велит обычай, я вышел из дома, а домашние провожали меня до станции. Туда пришли и мои друзья, чтобы попрощаться со мной. Пришел Гирдар Лар. Он был брамином и директором школы в провинции Наувсари Прант во владениях Гайквара. Он был учеником моего деда Мулы Бахша, которого почитал как своего гуру.
В день Самбарама, праздника в честь моего деда, он погружался в медитацию перед его портретом, считая, что (как учит его вера) дед был воплощением известнейшего гения Индии, Тьягараджи.
Он сказал мне: «Ты сейчас уходишь в мир. Помни же о своем деде, об том великом человеке. И не забывай его учеников-браминов в нашей бедной Индии. Они выполняют свой долг так же честно, как и он когда-то». Он принес мне в подарок кокосовый орех — таков обычай браминов, — а еще цветов и фруктов. Там были и другие брамины и у них тоже были подарки для меня. Я очень ясно ощущал теплоту их чувств и доброе ко мне участие, их любовь ко мне.
«Тебе будет там очень плохо. Ты разочаруешься. Там ты никогда не сможешь почувствовать себя так как дома. К тебе будут плохо относиться» — так говорили мои друзья, когда слышали, что я уезжаю на Запад. Но в тот момент, когда я уезжал я слышал от них лишь добрые пожелания. Я был так взволнован. Гирдар Лал очень хорошо знал английский язык и помог мне купить билеты на станции. Он еще присмотрел за моей «виной» и багажом, хотя большинство транспортных хлопот взяла на себя фирма Томас Кук. Я когда-то учил английский, но настоящей практики в языке у меня не было. В школе я говорил на хинди и гуджарати, еще на санскрите и немного — на арабском и персидском. Английский мы учили только в выпускном классе. Со мной ехали дядя, двоюродный брат и Шабаз Хан, сын того самого слуги моей матери, — он еще был хранителем библиотеки, а потом преподавал мне музыку — они сопровождали меня до Бомбея, откуда на следующий день уходил корабль в Америку. Когда я, наконец, оказался на борту, на меня нахлынула такая печаль, что я почувствовал, что не могу ни шагу сделать. У меня даже не было слов, чтобы это выразить. Дяде тоже было тяжело смотреть, как я уезжаю, и он внезапно сам удалился и увел с собой моих спутников, чувствуя, что (я так думаю) сказать было больше нечего. Я стоял у борта корабля и смотрел им вслед. Все приятные ощущения от моих приготовлений в дорогу моментально исчезли.
На палубе стояла огромная корзина с фруктами. С лимонами, апельсинами, орехами — и будто для одного меня (я тогда еще не знал о морской болезни, и как помогают эти фрукты в морском путешествии). На шее у меня все еще висела та самая гирлянда из цветов. Мои друзья уехали слишком быстро, а я поднялся на борт слишком рано. Судно все еще стояло на якоре, и я - на том же месте. Вдруг я почувствовал, что кто-то меня хлопает по плечу. Полковник Першед, индус-джентльмен, заметил, что я выгляжу подавленным и подошел сказать мне, чтоб я так не расстраивался. Он знал моего деда Мулу Бахша — не лично, он просто слышал о нем. Он узнал, что его каюта была недалеко от моей и сказал, что я могу заходить к нему в любое время, если мне будет плохо, или что-нибудь понадобится. Так что еще до поднятия якоря у меня на судне появился друг.
Я услышал, как выстрелила пушка и спросил, что бы это значило. Мне ответили, что это был сигнал к отплытию. Для меня это было совершенно новым опытом, и в тот момент я почувствовал, что для меня началась действительно новая жизнь.
Стюардам очень понравилась моя гирлянда, и они повесили ее в столовой как украшение — она была связана из розовых роз и белых цветов, связанных друг с другом шнурком из серебряных нитей, а спереди, как маятник, свисала еще одна роза, гораздо более пышная. Стюарды также унесли мои корзины с фруктами и орехами — они были слишком большими, чтобы поместиться в одной каюте. Брамины дарят кокосовые орехи на удачу. Дело в том, что кокосовое молоко — маслянистое, и поэтому ему придают такой же смысл, как одному древнему притиранию на масляной основе. Этот древний обычай символизирует пожелание успеха и процветания, ибо масло устраняет грубость и делает все ровным и мягким; оно же приносит достаток и дает силу — таким образом масло символизирует качества, необходимые для спокойной и счастливой жизни.
Молодые люди, — это вполне естественно, — очень чувствительны и рефлексивны. Я неловко чувствовал себя на корабле, когда вокруг меня были чужие люди, иностранцы. Я старался как только мог вписаться в их уклад жизни, и это заставляло меня еще более нервничать, рефлектировать и вообще вести себя неестественно. Я носил новую непривычную одежду, и я не мог чувствовать себя в ней так же, как те, что носили ее всю жизнь — а молодые люди слишком заботятся о своем внешнем виде. Однажды я как-то надел свою белую куртку и брюки, к которым привык дома, но некоторые дамы на корабле обронили замечание, что мне такую одежду носить здесь не пристало.
В Средиземном море мы попали в ужасный шторм и у меня был жуткий приступ морской болезни. Мне очень хотелось так и остаться в своей каюте, но добрый полковник Першед говорил, что так поступать не следует — лучше выйти на палубу и прогуляться. В столовой я не видел ничего, чтобы пробудило во мне аппетит. Никакого вкуса. Полное отсутствие вкуса во всем — и передо мной вставали картины, как моя семья наслаждается дома отличной едой. Холодное или жареное мясо — тяжелая вещь. И к тому же выглядит невкусно и чуть ли не отвратно. Вареные овощи тоже. Теперь-то я понимаю, что такая пища более пригодна для холодного климата — это в условиях нашей жары мы едим мало и предпочитаем пряные и острые блюда, ароматную сдобу и фрукты. Стюард-итальянец пытался привлечь к еде мое внимание и принес мне макароны с томатным соусом, но и они показались мне не очень аппетитными. Тогда он принес мне яйца и масло, и это я, наконец, смог съесть. Но для меня, еще очень молодого, казалось шоком, что я оставался голодным и не мог найти ничего «съестного».
Когда со мной заговаривали взрослые люди, я опускал взгляд вниз -меня учили, что младший так должен вести себя со старшим. Я смотрел в пол, а не прямо в глаза собеседников. Лишь в Нью-Йорке Инайят Хан объяснил мне, что нужно смотреть прямо на тех, с кем разговариваешь, и это на Западе не считается дерзостью. Он мне еще сказал, я помню, что если со мной заговаривают и если кто-то протягивает мне руку — неважно, мужчина ли, женщина, — то я должен эту руку пожать. У себя на родине мы никогда не здороваемся с женщинами за руку, — мы им просто кланяемся. А еще он мне сказал, что если кто-нибудь мне скажет «Рад вас видеть», — то я должен ответить «Взаимно». В Индии в таких случаях мы ничего не отвечаем, а просто кланяемся, если кто-нибудь так нам скажет. А я — то все время смотрел в пол; смущался, если меня спрашивали о чем-то дамы и часто отвечал «ДА», хотя с большим удовольствием сказал бы «НЕТ», и наоборот — говорил «НЕТ», когда хотел сказать «ДА» — а потом все вспоминал и осмысливал свои ошибки, таким образом все более познавая самого себя. Хотя мне, конечно, был приятен любой знак внимания и даже самая малая крупица доброты. Наверное потому, что мы, молодые, очень чувствительны к таким вещам. Одна дама заметила, что я порвал рукав и зашила мне его. Другая прислала мне в кабину лекарство, когда услышала, как меня измучила морская болезнь. Я был так тронут этими поступками, и хранил их в памяти словно сокровища.
Мне очень нравился капитан на мостике, и как он наклонялся ко мне и говорил «Buon Giorno». Мне нравилась форма, которую носила команда. Когда мы стояли в Порт-Саиде, полковник Першед сводил меня в мечеть, и я еще выпил кофе с пирожными. В Триполи был какой-то политический кризис и когда мы шли через Красное (? — от перев.: может быть, Средиземное?) море, кругом была почти полная темнота — ни маяков, ни осветительных бакенов; и мне доставляло удовольствие смотреть на фонари нашего корабля, освещавшие нам путь. Это было восхитительно. Мне было очень интересно смотреть, как сигналили нам другие корабли, проходившие мимо.
Неаполь выглядел с моря просто великолепно, и я заметил, что весь корабль охватило особое чувство, когда после нескольких дней в море на горизонте показалась земля. И я почувствовал то же самое, что и все, когда увидел вдали землю и горы на ней.
Перед тем как мы зашли в Неаполь, мне был сон и я увидел во сне похоронную процессию. Проснувшись, я понял, что у меня умерла бабушка. Я рассказал об этом полковнику Першеду — он подумал то же что и я, однако попытался (как только мог) меня утешить и подбодрить. «Она дожила до замечательных лет. Ее жизнь подошла к концу, а твоя только начинается. Будь счастлив — ей, наверно, будет приятно. И старайся жить так, чтобы ей это могло бы понравиться».
Но мне становилось грустно всякий раз, когда я думал, что больше ее не увижу. Она раньше грозилась мне, что все отцу расскажет, если я сделаю что-нибудь не так — но я всегда знал, что она этого делать не станет. Она бранила меня, но никогда не желала, чтобы меня наказывали, — даже когда я, будучи маленьким мальчиком, натренировал своего ручного козлика проходить в дом и вверх по лестницам — тогда я очень хотел стать цирковым артистом, но эта очень не понравилась моим родственницам. Бабушка даже погналась за мной с палкой, но я уже успел убежать далеко от нее, — хоть я и знал, что бить бы она меня ни за что не стала. А козлик убежал на кухню, где в открытых корзинах лежало зерно. Какие бы изменения не происходили у нас в семье, бабушка всегда оставалась одной и той же. Когда я высадился в Нью-Йорке, я рассказал братьям об этом сне, а они мне ответили: «Так все и было». Они уже знали о смерти бабушки из телеграммы.
В Неаполе я пересел на другой пароход и мне стало казаться, что как будто мне все нужно было начинать заново. Когда мы пришвартовались служащий фирмы «Томас Кук» выгрузил мой багаж и объяснил, как добраться до лайнера Гамбург-Америка, на котором я должен был отправиться в Нью-Йорк. Я стоял на причале со своей «виной» в руках, думая, правильно ли я понял (с моим-то английским) данные мне указания, но меня и здесь выручил полковник Першед. Он подозвал носильщика и сам проводил меня до нового судна.
В Неаполе мне очень нравилось подниматься вверх на гору на фуникулере — маленьком вагончике на рельсах — и рассматривать панораму города.
Когда я снова взошел на борт, пароход принимал груз макарон — и так много этих макарон там было! Я все видел.
Пароход был настолько большим, что я очень удивился, поняв, какими маленьким он оказался в море — на волнах, которые бросали его то вверх, то вниз. У меня в каюте волна разбила окно и его пришлось чинить. Я еще удивился, какое толстое было в окне стекло. На пароходе был неплохой оркестр. В Индии европейские музыкальные инструменты представляли для нас большой интерес. Там был и метод «промышленного голоса», который показался нам странным и совершенно не музыкальным, когда мы в первые услышали как поют на Западе. Например, мы слышали, как поет одна знаменитая европейская певица, чей голос так была рада слышать публика, но для нас это было не более чем звуком из какой-то трубы. Нам казалось нереальным, что такой голос может доставлять удовольствие, особенно если этот голос принадлежит женщине.
На пароходе я познакомился с одним добрым канадским джентльменом, который говорил на хинди и возвращался домой из Индии, где присутствовал на коронации короля Георга Пятого.
На борту я впервые стал присматриваться к западным обычаям, и они меня поражали своей странностью. Многие из них, когда я их только увидел, вообще шокировали меня и я даже не знал, куда глаза девать. Хотя я что-то знал о танцах, мне совершенно претило смотреть на то, как молодые пары танцуют вместе; а то, что они это делали в таком юном возрасте, казалось мне ужасным. Я не мог понять, что красивого находят в таких танцах — у меня после них осталось ощущение неловкости. Даже сейчас, прожив столько лет на Западе, я с трудом переношу большинство кинофильмов. Человек всегда тянется к прекрасному и когда в сознании устоялись определенные идеалы этого прекрасного, их трудно игнорировать.
Среди европейцев я также встречал людей, чувствующих как я. Это может в них развиваться если они наделены чувственностью от природы и получили в детстве строгое воспитание. Они испытывают такие же трудности, когда что-то нарушает их представления о хороших манерах. Это как если бы они усвоили эти манеры в детстве, сделали их частью себя и отождествляли бы себя с ними настолько, что у них появлялось бы чувство вины, если эти манеры кто-нибудь извращал в их присутствии. Это позволяет понять, что некоторые обычаи сами по себе правильны и прекрасны, но наши представления о них зависят от того, что мы выучили в детстве или прочитали в книгах. Это мотив, скрытый за действием и имеющий такую же важность.
Отец, например, не выносил, когда дама или девушка громко смеется — «Ха-Ха-Ха». В Индии господствует совершенно противоположная точка зрения. Тем не менее, скромность — это нечто врожденное в человеке; она, пожалуй, является также частью животной и растительной жизни, да и во всем сотворенном мире красота прикрыта вуалью.
До сих пор многие западные обычаи доставляют мне ощущение дискомфорта, из-за их безвкусицы (с нашей точки зрения). Мне, например, кажется ужасной традиция воздвигать в парках и скверах памятники и структуры, и я стараюсь на них не смотреть. Я понимаю, что статуи олицетворяют какую-либо идею в искусстве, и по мере того, как развивается мое собственное видение искусства, я все более понимаю их. В некоторых индуистских храмах и музеях тоже можно обнаружить нечто подобное. Эти храмы были построены много веков назад, они показывают свою былую славу и мастерство их создателей. Эти храмы были посвящены одному идеалу: религиозному, истовому прославлению имени Бога и Дэвы. Индийский народный костюм прост, он прикрывает тело самым естественным образом. А когда стоит жаркое лето, по берегам наших рек можно видеть свободно купающихся людей. Но западные статуи — это уже слишком; они слишком эмфатичны, надуманы. Они более похожи на описания — то есть на то, что разрушает красоту.
В искусстве нельзя все рассказывать сразу. Что-то нужно прикрыть, задрапировать, затуманить. Нужно оставить что-то, и это «что-то» должно потом достроить мышление. Так что, когда я впервые столкнулся с западными обычаями, многое в них противоречило нашим принципам.
Когда мы прибыли в Нью-Йорк, капитан парохода не позволял мне сойти на берег пока не увидел, что меня встречают. Он даже позвонил по телефону на тот адрес в Нью-Йорке, что я ему дал, чтобы спросить, не выехал ли кто за мной. Я был тогда очень благодарен за его доброту и чувство ответственности. Сейчас тоже. Я помню, меня официантка проводила до того места, где ждали меня братья — еще один добрый поступок, который я не забыл.
Когда я подошел к Инайят Хану — несмотря на то, что кругом был народ, — я, по нашему восточному обычаю, припал к его ногам, забыв все. А он поднял меня и поцеловал в лоб. Когда я снова его увидел, я тут же забыл злоключения и причиненные дорогой неудобства. И я сказал «Нет» пережитому шторму, который был довольно жестоким; и «Да» всем, кто помогал мне в дороге.
Однако дело было в феврале, и на следующий день я ощутил пронизывающий ветер и холод зимы. Я подумал, что не смогу ее вынести и мне придется сразу вернуться домой. Мой двоюродный брат водил меня по улицам и показывал мне заморские чудеса. Их было везде много, но улицах было слишком сильное движение. Я был ошарашен. Даже огни на улицах вертелись, крутились и ярко вспыхивали. Однако гулять по скользким улицам мне было очень неудобно. И вообще, в том, что я увидел, не было ничего с чем я мог бы связать себя. А мороз выстудил все прекрасное.

ГЛАВА 15

Контрасты

Разница между тем, как я жил дома и моей новой жизнью, казалась мне, юноше, почти нестерпимой. Я едва ли мог терпеть ее. Я помню, мы пошли с Инайят Ханом в Нью-Йоркскую Библиотеку. Был ужасно холодный день, — на дворе февраль стоял. «Как ты себя чувствуешь?» — спросил меня Инаят. А я сказал: «Надеюсь, в Библиотеке я смогу ощутить тепло Индии». Тогда он снова спросил: «А разве я тебе не писал, что если ты поедешь на Запад, тебе придется стать таким же смелым как отец твоего отца — Бахадур Хана. Бахадур Хан, наш дед, был подобен великану, и в округе очень хорошо знали его силу и мужество. В одном безлюдном месте он как-то натолкнулся на разбойников, которые грабили караван одной индийской дамы, взяв в подручные ее слуг. Бахадур Хан один обратил их в бегство и спас даму. Потом он проводил ее туда, куда она направлялась, оставив все свои дела и планы до того момента, пока не убедился, что она в безопасности. О его храбрости и силе ходило много других историй.
В самом деле, мне казалось, что мне было необходимо все мужество моих предков, чтоб пережить первые дни в Нью-Йорке. Мне казалось трудным все, хотя среди этих трудностей встречались и моменты доброты. Я помню, одна леди предложила помочь мне с английским, я приходил к ней с учебниками; а однажды, когда мне было очень плохо, она поцеловала меня в лоб словно сына. Другая леди подарила мне шапку. А еще я помню, как красива была леди Руфь Сен-Дени, которой Инайят Хан много рассказывал о наших восточных танцах. В нашей квартире на Бронксе, я помню, если нам требовалось что-нибудь и мы обращались к хозяину дома, он неизменно отсылал нас к жене. «Это вы должны спросить у миссис Коллинз, она посмотрит». Меня это заинтересовало потому, что у нас на Востоке все обстоит так же. Хозяйка дома все в доме и обустраивает. И вот так, постепенно отмечая такие детали (хотя у нас в Индии муж говорит о жене по-другому) я начал замечать сходство с нашими представлениями о домашнем укладе.
Меня очень интересовали огромные магазины, а особенно независимость женщин, которые в них работали; сами зарабатывали себе на жизнь и жили сами по себе в меблированных комнатах и отелях. Мы восхищались той независимостью, хотя у меня никогда не было причин полагать, что женщины на Западе счастливее, чем на Востоке. На наши восточные обычаи обрушивают жесткую критику на и на Западе за кулисами спрятаны такие страдания и беды, которые неведомы нам в нашей стране.
Но, в основном, я уже осознал ту разницу, тот контраст, что обнаружился между моей жизнью дома и в Нью-Йорке. Я помню, дома я школьником просыпался на рассвете, чтобы услышать в чистом воздухе голоса браминов, спускавшихся к реке, чтобы совершить омовение. Они читали нараспев прекрасные стихи из Вед — их священного писания. А еще я слышал голоса факиров-мусульман, что призывали мир проснуться и снова погрузиться в свои заботы. Этот их призыв часто находил себе отражение в поэзии, например, Омара Хайяма — теперь довольно известного на Западе:

Вставай, вставай! Уж в чашу тьмы рассвет
Метнул скалой, и звезд на небе нет

Выйдя в школу, я видел как брамины возвращались с реки, а женщины несли кувшины воды к себе в дома. По той же самой дороге, что и я шел садху, который пел и играл на своем сладкозвучном ситаре. Он каждое утро пел одну и ту же песню, и смысл ее был такой же, как у христианской легенды об умной девушке и глупой. «Проснись, дева» — пел он, — «Проснись и нарядись празднично, ибо твой Возлюбленный рядом. Проснись и пусть твой Любимый увидит, как ты прекрасна. Посмотрись в зеркало, дева. Что говорит оно тебе? Готовься, ибо как сказал я, твой жених уже в пути. Возлюбленный рядом».
Он шел по дороге, а женщины и девушки выходили посмотреть на него. Какое-то время они смотрели на него молча, а потом бросали цветы к его ногам. Он был странным человеком. Его черные волосы свисали почти до колен. На шее у него были цветные бусы в несколько рядов, а голова и одежда были присыпаны пылью и прахом — как напоминание о том, что наши тела состоят из материала, который превратится в прах. Но достоинство, что светилось в его глазах, сладкие звуки его музыки, утонченность его манер — все это наводило на мысль, что в этом эксцентричном существе живет высокое благородство и красота, которая недоступна ортодоксальному священнику. Для каждого народа ортодоксы становятся обузой и помехой. Этот «Иисус Христос» был из ряда вон выходящим. В «раге» что пел он, в памяти о голосах, что я слышал в детстве по утрам осталась нечто хрустальное, некая безмятежность, чистота света и воздуха, в которой, как мне кажется, и был идеал красоты, который был навечно заложен в нас, детях.
В жаркий сезон уроки заканчивались в одиннадцать часов, но даже в это время люди продолжали работать, прерываясь разве что на полуденный отдух и сиесту, что необходимо при такой жаре. Наши люди не ленивы, хотя ритм их жизни отличается от ритма, который контролирует железная машина. Эти хрупкие люди, у которых так мало мяса на костях — все диву даются, как наши рабочие могут выказывать такую выносливость и чувство долга; поднимать тяжелые грузы, да еще так ловко — и это в то время, когда даже огромные слоны отказываются выходить из тени.
Наши мыслители, ученые, писатели — тоже очень занятые люди, хотя и сидят в тени деревьев, когда работают. Они, перед тем, как взять перо в руку, какое-то время размышляют о том, что им предстоит сделать, пребывают в благочестивой медитации и призывают богов ниспослать им вдохновение. О жизни мыслителей, творческих людей в Индии нельзя судить по внешней стороне. В нее еще нужно вникнуть. Например, в старину музыкант в Индии мог заниматься исключительно музыкой. Его потребности были невелики, и все, что ему было нужно, обеспечивало либо государство либо его покровитель. Ему не надо было искать средств к существованию, чтобы прожить еще один день своей жизни. И он знал, что к старости он получит пенсию, которой ему хватит, чтобы спокойно дожить свои дни. Человек посвящал себя музыке настолько, что мог полностью раствориться в ней, в своем искусстве.
Самое примечательное здесь то, что дворяне в Индии чтили артистов. Многих приглашали в гости, и по вечерам просили что-нибудь сыграть. Но музыкант отказывался, он не мог играть, если не чувствовал вдохновения. Зрители терпеливо ждали, но музыки так и не было. Наконец, все расходились по своим комнатам спать. Но вдруг часа в три ночи что-то их будило. Это была великолепная музыка. Музыкант усаживался в зале дворца и начинал играть, а зрители один за другим выходили из комнат и слушали, как он играет; все чувствовали высоту его вдохновения и все были потрясены его чудесным искусством, а артист становился единым целым со своей музыкой.
В этом отношении артисты были подобны царям. Они играли только тогда, когда видели что публика находится в абсолютной гармонии с их музыкой. Перед игрой они настраивали свои инструменты в присутствии публики и тем самым настраивали и саму публику; они никогда не играли какой-то определенный репертуар, но следовали своей интуиции и решали, что играть именно в тот момент, когда играть начинали, — сообразуясь со своим собственным настроением и настроением публики. На Западе инструменты настраивают заранее, публика не любит ждать, пока музыкант настроит свой инструмент заново. Благодаря той самостоятельности, что индийский артист получал от своего покровителя, он мог служить своему искусству, а не потребностям исключительно публики. У них был независимый характер.
Некий махараджа богато одарил одного певца за великолепное исполнение. Первый Министр, который не был так расположен к искусству, и которому предстояло выплатить награду махараджи, не проявил должного уважения к чувствительной душе артиста и саркастически заметил ему: «Что ты думаешь о нашем махарадже? Ведь он дал тебе сто тысяч рупий всего-то за один вечер!» Артист почувствовал укол и ответил: «А что ты думаешь об этом музыканте? Ведь он и брать не станет эти сто тысяч рупий!» и ушел из дворца.

ГЛАВА 16

Миссия моего брата

Миссией моего брата, порученной ему мюридом, было рассказать о суфизме народам Запада, и именно по этой причине мы все время путешествовали. Но хотя брат и взял на себя эту миссию по поручению мюрида, склонность к религии он выказывал еще с детства. Его стихи того времени были полны глубокой верой и интересом к ней. Когда ему было двенадцать, он посвятил матери одну свою поэму. Как он еще мог ее отблагодарить? «На земле нет ничего, чем бы я мог отплатить тебе, мама за то, что ты вытерпела ради меня; я не могу выразить словами, как я благодарен тебе. На земле нет ничего, чем бы я мог отплатить тебе, мама. Я могу лишь лежать у твоих ног и молить о благословении. Когда я думаю о том, что ты вынесла ради меня, я не могу выразить словами ни насколько я ничтожен, ни как я благодарен тебе, даже если из своей собственной кожи сделаю тебе обувь».
Эти мысли очень тронули ее и удивили изрядно, — как своей красотой так и благодарностью за материнскую любовь. Суфии говорят, что сердце — это трон Бога, и мы считаем, что этот трон в сердце матери или отца есть нечто особое. Так нас учат на Востоке и благодаря этому мы учимся, как заслужить их добрые мысли и благословение.
В суфизме благословение — это самое драгоценное, что может быть. Оно подобно дереву, которое сначала сажают, и которое потом приносит свои плоды. В этом заключается символический смысл благословения, которое мы считаем священным и очень важным. Поэтому вполне можно понять, почему мать была так тронута этими стихами. И с этого момента благословение, что он получил от нее, помогало ему всю жизнью.
Главным в его жизни была гармония, то есть он стремился быть в гармонии с семьей, друзьями и самим собой. На таком ритме и была основана вся его жизнь. Он был счастливым и благодарным в детстве. Он был сам по себе радостью. Таким был ритм его жизни в самом начале. Однако отец запретил ему писать стихи, ибо считал, что у поэта нет будущего.
Как я уже рассказывал, в девятнадцать лет он предпринял успешные гастроли по Индии. Я помню, к этому времени отец начал ощущать, что должен предоставить своему сыну самому выбирать себе занятие. Отец, услыхав стихи брата теперь, показал их дяде и спросил его: «Что ты о них думаешь? Как они тебе? Хорошие?» А дядя ответил: «Я думаю, что сейчас ты обнаружил в нем дар». Но к этому времени Инайят Хан уже состоялся как певец.
В одной из поэм, что он написал в то время, он восхвалял идеал женственности. Поэт говорит о красоте мира и показывает, как она бледнеет если мимо проходит девушка. Распущенный хвост гордого павлина теряет свою яркость, а павлин — свою гордость, если девушка прошла мимо. Лев, посмотрев на ее чело, склоняет свою могучую голову. Олень, увидев, ее глаза, понимает, что его собственные уже не так красивы. Слон, увидев как идет она, забывает о своей величественной поступи. Змея, увидев ее вьющиеся локоны, забывает как сворачиваться в кольцо. А музыка сфер — всего лишь эхо от звона ее браслетов.
В другой поэме того же периода он говорит о красоте, которую видит в жизни. Он говорит об очаровании, которое проявляет себя везде, но которое вечно убегает от него, показываясь то в одном месте, то в другом — иногда в счастливой улыбке, иногда — в печальном взгляде, иногда — в поклонении слуги, иногда — в гордости шаха, в зависимом положении ребенка, в любви матери, в дружбе, в ненависти к врагу. Очарование все время играет с ним в прятки. Что же это такое, красота, которую невозможно постичь, и которое венчает короной и возвышает все, к чему прикасается. Поэт говорит, что это — святость того Единого. Она живет в душе музыки и притягивает людей к себе. И именно она, как говорит поэт, пишет песню для Инайят Хана. Такое юношеское восприятие красоты одновременно вдохновляло. Инайят Хану, философу, казалось, что в яркости и блеске бриллиантов, в прекрасной короне цветка, в силе и очертаниях гор и во всем, куда бы он ни посмотрел, существовало некое стремление выразить себя и обрести форму, и это стремление наилучшим образом выразилось в человеке.
Он всегда считал, что чем глубже человек познает себя, тем яснее он осознает причину существования религии. Ибо вера суфия — это не та вера, которая проявляется вовне; и это не вера в божество, которого никто никогда не видел. Религиозные искания суфия основаны на логике. Суфий находит объяснение религии благодаря тому, что исследует сам себя. «Что значит твой белый наряд?» — так спрашивает в одной поэме суфий у кувшинки. А она отвечает «Чистоту, что живет в сердце этого озера» (Гайан).
Еще одну историю рассказывают о Кабире-ткаче, что был суфием. Когда он умер, честь похоронить его оспаривали и мусульмане и индуисты. Мусульмане говорили: «Он наш», а индуисты говорили: «Нет, он наш». И вот, пока они спорили, тело Кабира исчезло. Суфии рассказывают эту историю, чтобы показать, что, в основном, философия религии везде одинакова, независимо от форм, которые принимает сама религия. Единство религиозных идеалов: вот, что интересовало моего брата.
Выполняя свою миссию, он проехал по всей Америке и многим странам Европы. Мы ездили с ним в Россию, Англию и Францию.
Я помню один случай, который произошел с нами в России. Дело было перед Первой Мировой Войной. Мы с Инайят Ханом были в гостях у одного англичанина, ориенталиста, который изучал язык и историю Персии. И в этот же дом пришел какой-то русский священник из Подмосковья, и он захотел расспросить моего брата о суфизме. Англичанин любезно согласился быть переводчиком.
— Суфизм принадлежит к мусульманскому вероучению — говорил русский священник, и дальше этой точки зрения он продвинуться не мог.
— Мы считаем, что суфизм существовал в истории во все времена, — отвечал мой брат. — Пророк Мухаммед признавал суфиев и называл их Воинами Чистоты. Но мы полагаем, что суфизм появился еще до этого. Некоторые утверждают, что суфийские идеи проповедовала иудейская секта Ессиан. А другие обнаруживают суфийские мотивы в древнеегипетских верованиях, — а потом Инайят Хан пытался объяснить, в чем же на самом деле сущность суфизма.
Англичанин был нервным и эксцентричным человеком, и он все время тихо повторял, вроде бы без всякой на то причины: «Шума, шума, шума» Это персидское слово, и оно переводится как «Ты». Это меня развеселило и я начал хихикать, глядя на этих людей — я ведь был еще очень молод. Брат почувствовал себя неловко и взглядом приказывал мне прекратить. Но прекратить я не мог, а англичанин так и продолжал нервно повторять «Шума». Мне казалось очень странным, что брат обсуждал такие широкие религиозные взгляды с такими фанатиками.
Наконец брат повернулся ко мне и сказал на хинди: «Стыдись!», и, я помню, несколько последующих дней я ощущал себя пристыженным.
Увидеть Инайят Хана в гневе было невозможно. Так же невозможно было услышать от него что-то гневное. Он рассматривал каждого человека с точки зрения среды, к которой он принадлежал, а также — с точки зрения его опыта и способностей. «Это вполне естественно», — говорил он о манерах других людей, которые встречались на нашем пути — ведь он побывал во многих местах и разных людей видел.
Русские люди очень музыкальны, и их очень заинтересовала наша музыка. Зал московской консерватории был просто забит студентами, и они так к нам хорошо относились, что когда мы уезжали, выпрягли лошадей из нашего экипажа и впряглись сами.
В Москве нам довелось сходить в зоопарк, вместе с Мехебоб Ханом и Али Ханом. Я был очень молод и все еще скучал по дому. В зоопарке, когда я увидел индийского буйвола, мне он так понравился, что я остался рядом с его стойлом, а на других животных и смотреть не хотел. Я меня из глаз потекли слезы, как только я подумал о родине. Братья почувствовали это и были очень тронуты моими чувствами и вполне разделяли их, однако у них не было такого терпения, как у меня, так что они оставили меня возле буйвола. Он жевал траву и совершенно не замечал меня. Я сказал, что не сойду с места до тех пор, пока буйвол не прекратит есть и не подойдет ко мне. Наконец, словно в награду за мое долготерпение, буйвол все-таки подошел ко мне.
В Париже, я помню, самый первый визит мы нанесли одной благочестивой даме, которую мы стали называть матерью, ибо она была очень добра к нам. Она стала расспрашивать нас о суфизме. Сама она была католичкой. Она еще спросила меня, знаю ли я кто такой Иисус Христос. А я с самого раннего детства слышал о Благословенном Иисусе, которого меня учили называть «Дыханием Бога». Может ли иное имя выразить большее почтение к нему?
Ей было приятно, когда я рассказал ей об этом, но сама она не могла понять моей веры, которая состоит в том, что когда ты проникаешь в глубину учения о том, что люди — это братья Бога, ты благодаря этому становишься более человечным. Она также не могла понять моей точки зрения о том, что все религии достойны уважения, ибо все они являются лестницами, что ведут от несовершенства к совершенству идеальному, к идеалу Бога. Об этом очень хорошо говорят слова «Мой Отец живет в разных домах».
Был канун Рождества и эта дама пригласила меня пойти с ней в церковь святой Магдалены. Для меня это было новым опытом, я в первый раз участвовал в таком деле. Она стояла перед образами святых, а я стоял рядом с ней, становясь на колени, когда становилась она, и всячески показывая свое искреннее уважение и почтение.
«Если в твоем сердце есть какое-то желание» — сказала она мне шепотом, — «проси, и, быть может, оно исполнится».
Я посмотрел на алтарь, подумал как я тоскую по дому и какой чужой казалась мне европейская зима и сказал про себя: «О ты, Господин над всем, Великий и Всемогущий. Ты знаешь, каково нам здесь. Мы находимся в Твоих владениях, хотя и чувствуем себя чужестранцами здесь, а то и бездомными. И это Тебе ведомо. Не мне просить Тебя, но Ты сам все видишь, Всемогущий и Милосердный».
Таковы были мои мысли. Трудно предстать перед Богом и подчиниться Ему. Ты словно пустая чаша, готовая принять все, что бы Он не даровал тебе, и благодарить за то. Но кто может оценить результат горячей молитвы. Награда за нее — это то, что нельзя ни познать, ни измерить. Несколько недель спустя моя жизнь стала казаться мне более светлой. Это было где-то в то время, когда брат познакомился с великим французским композитором Дебюсси, который оказал нам существенную моральную поддержку, проявив истинное понимание и интерес к нашему искусству. Музыка, которую играл брат, подарила ему совершенно новые ощущения.
Время, что мы провели там, было прекрасным. Мы встречались со многими известными людьми, среди которых были Эдмон Бэйли, Люсьен Гитри, Роден, Айседора Дункан и много других.

ГЛАВА 17

Мистика. Идеалы

Не в этой маленькой книжке давать подробный отчет о наших скитаниях или объяснять философию Инайят Хана всю целиком. Однако я могу упомянуть здесь некоторые главные идеи Послания Суфиев, которое брат так стремился довести до всех. Он очень любил изображать мир в виде свода, купола, в котором каждое движение и мысль находит себе эхо. И это эхо возвращается как ответ на каждое слово и дело. Религия как раз и состоит в признании этого закона, и чем более человека интересует внутренняя и духовная жизнь, тем яснее он понимает, что такое награда и наказание. Поэтому желанием мистика является заполнить сей купол такими звуками, которые гармоничны и которые приятны человеку.
Мы полагаем, что в архитектуре Вселенной присутствует закон и порядок, и что человек может получить представление о том, как этот закон работает. Любая жизнь развивается сообразно этому закону и, наконец, становится жизнью духовной. Характер этого закона символически отображен в религии, хотя у религиозных людей эти символы могут сделаться статичными и потерять свое значение и жизненную силу.
История мира, его эволюция, по мнению суфиев, охватывает гораздо больший период, чем считают современные исследователи. В восприятии суфия Вселенная имеет свои границы, хотя они не поддаются человеческому определению. Суфий считает, что Целое подчиняется закону, который воздействует на каждую часть Целого; познание же части ведет к познанию Целого. «Воистину, ни один атом не может сдвинуться с места, если вместе с ним не сдвинется вся Вселенная». Как говорил Иисус, можно подсчитать каждый волос на голове и каждого воробья в поле.
Однако, что такое мистическая жизнь? «Будьте совершенными, насколько совершенен Отец ваш», — такова была божественная заповедь. Мистицизм — это движение к такого рода совершенству. К нему можно идти двумя путями. Можно через очищение, познание себя проникнуть в другую жизнь, отличную от этой жизни в плане чувств и явлений — жизнь духовную. А можно продвигаться по более пологой, горизонтальной траектории, через постепенное увеличение способности к состраданию, то есть человек должен узнать, что такое — возлюбить ближнего как самого себя и понять, что любовь Бога безгранична. Крест — этот древний символ, про который любой архитектор скажет, что это основа любого здания, — также олицетворяет пересечение тех двух путей к Богу. И оба этих пути ведут к одному и тому же, поскольку дух и материя едины, и оба являются проявлением ключевой Реальности.
Семьдесят тысяч покровов отделяют Человека на земле от Бога, который является Единой Реальностью. Эти покровы наградили человека забывчивостью «Нисиан», и именно поэтому человека называют «Инсан». Человек живет в тюрьме, ибо он отдалился от Бога, поэтому целью суфизма является найти способ освобождения из этой тюрьмы и снова сделать его единым с Богом, причем в то время, пока он еще живет на Земле. Физическим телом пренебрегать не стоит; его нужно сделать прекрасным; это — помощь, а не обуза.
У суфиев Мюрид, то есть учитель, помогает ученику сделать так, чтобы его духовный путь был гладким; так, чтобы он смог преодолеть «Наф», лживое эго, которое есть не что иное как сознание тех самых темных покровов. Нужно, чтобы ученик познал истинного себя, заново обрел сознание Бога, и осознал наследие Бога в себе, ибо является Его сыном.
Человек ощущает себя в безопасности, если стоит на твердой земле. Там он может крепко стоять на ногах. Однако человек боится океана, ибо он может там утонуть, расстаться со своей жизнью в его глубоких водах. Так же человек боится и мистицизма, но мистик рискует своей жизнью в этом мире для того, чтобы пройти в мир, не являющийся миром материальным; пройти в тот мир, который ради контраста можно назвать «водным миром». Он представляет себя, как будто бы шагает по воде, или стал рыбой, а вода — это дом для рыбы. И как прекрасно, если маленькая рыбка знает куда ей плыть в реке и море.
Мистик считает, что его хлеб не только от мира сего, но и от другого также. Он отождествляет себя с рыбой, которую поймала пресвятая дева (то есть, искренность и чистота мотивов и намерений). Так, во всех странах рыбу используют в качестве символа жизни мистика и его пищи, которая дает предвкушение неба.
Мистик — это свободный человек. Суфии говорят, что в этой, постоянно меняющейся жизни, реальна только одна вещь — это часть «себя», которая отвечает за восприятие. Человек слишком часто уподобляется пауку, плетущему свою собственную паутину. А потом он становится зависимым от этой паутины и сидит в ней как будто бы в тюрьме. Какие же из тех мыслей, что у него есть, являются его собственными? Но мистик в своем духовном поиске приходит к пониманию, что у него есть бессмертная душа, и благодаря этому он становится свободным и с радостью принимается выполнять свой долг на земле и перед богом. Каждый временами испытывает высокие чувства, чувство героя, чувство свободы, счастья и безграничной благодарности. Жить с этими чувствами — самая лучшая молитва. Высокое чувство и есть цель и награда мистика. Это его Саки-виночерпий, что наливает ему вина выжатого из лозы жизни.

ЧАСТЬ II

Страницы из дневника суфия

ГЛАВА 18

Музыка на Востоке и на Западе

На Востоке суфии предпочитают скрываться. Редко кто в Индии открыто скажет, что он суфий. Странным покажется и если кто-нибудь заявит, что он — ученик мюрида, или наставника-суфия. Суфий едва ли будет рассказывать даже своей собственной семье или близким друзьям о том, что достиг какой-либо ступени посвящения — суфии считают, что есть несколько ступеней посвящения. На земле этих ступеней семь, и каждая — это достижение более глубокого мистического понимания. Но по некоторым причинам (надеюсь, что смогу объяснить их далее) о себе, как о суфии, я буду говорить открыто.
Для европейца восточные народы во многом кажутся детьми. Он скажет, что во многих прикладных, практических науках мы делаем только первые шаги. Но восточному человеку так же кажется, что современная цивилизация во многом напоминает детскую игру. Человек с Востока чувствует, что люди на Западе так и не нашли времени, чтобы подумать об определенных вещах. Хотя великие люди как на Востоке, так и на Западе, характеризуются одними и теми же выдающимися человеческими качествами, и эта одинаковость достойна восхищения.
Нас в Париже как-то пригласили на две встречи, на которых обсуждался экономический кризис в мире. Первый докладчик был влиятельным, умным человеком и говорил с красноречием искушенного французского оратора. Он очень точно подверг критике причины, что привели к такой ситуации, а под конец предложил аудитории план выхода из кризиса. После того, как он говорить закончил, с места поднялась одна дама, и обратила внимание на слабые, как ей показалась, места его плана. «Мадам, я энергично отвечу на ваши вопросы», — сказал тот докладчик и начал рассматривать ее возражения.
«Энергично». Что это за слово такое, спросил я себя? Почему он так его выделил? Его манеры и так были образцом учтивости. Зачем он пожелал подчеркнуть их именно таким способом. Может быть, это утверждение было из эгоизма, засова на двери к истине?
На второй конференции выступал другой докладчик. Он говорил спокойно, сдержанно. Казалось, что это спокойствие происходит от его уверенности в том, что он говорил. Он был с седой бородой — этакий тип старого француза; приятно выглядел. Мы чувствовали, что он отнюдь не заурядный человек. Он не предлагал аудитории какого-либо универсального средства спасения, однако упомянул о некоторых методах, истинность которых ему самому случалось проверить. Он сказал, что верит в то, что людям по силам свести к минимуму свои существующие проблемы. Он говорил о силе восприятия о способности к прекрасному, которая является у человека врожденной. И он сказал, что именно благодаря силе прекрасного, которая порождает чувственность и сострадание, можно найти правильное решение. Все чувствовали, что он жил именно так, как говорил сейчас. А мне показалось, что достиг того уровня, который уже относится к сфере мистики. К этой сфере его привела искренность, с которой он вел себя в жизни. И хотя он наверняка не интересовался никакими оккультными учениями, мне показалось, что ему не хватает всего лишь малости, небольшого шажка, чтобы прийти к пониманию бытия с точки зрения уроженца Востока.
Жители Востока часто отмечают, что современное образование насаждает критицизм и совершенно не уделяет внимания развитию человеческих эмоций. И это постепенно уничтожает способность человека кого-либо уважать и вообще чувство благодарности. Детей на Западе учат более критиковать, чем восхищаться, любить и благодарить. Способность благодарить требует долгого обучения — нужно учиться сопереживать и вообще чувствовать; разумно рассуждать тоже необходимо. Например, индийскую музыку европейцы обычно игнорируют. Я думаю, одна из причин этого — в том, что западное мышление прежде всего стремится критиковать. Такое мышление требует себе тех форм, к которым привыкло. А когда их нет, оно не может найти стандарта для критики, и оно теряется — оно словно ничего не видит перед собой. Но мышление, которое умеет чувствовать, может, благодаря эмоциям постичь и незнакомую форму, прикоснуться к ее душе.
Европейцы считают нашу музыку странной и бесформенной. Нам тоже требуется немало усилий и чувств, чтобы оценить их музыку. Нам кажется, что западная полифония и гармонизация приводит к избытку и смешению форм. Форме придается больше внимания, чем содержанию. В результате она предстает нам перенасыщенной красками — безвкусными и неспособными вызвать удовольствие. В противоположность ей, наша музыка естественна и эмоциональна. Наша — это музыка народа, жизнь которого протекает ближе к природе. Каждая фраза в ней связана с явлениями природы, временем и местом. В ней чувствуется аромат природы. Мы стремимся играть по нотам природы; играть, как велят нам эмоции, что принадлежат этим нотам; эмоции которые созданы ими и проистекают из них. Наш музыкальный гений творит более в атмосфере эмоций, чем нежели во внешней структуре.
Желать сенсационализма в музыке — это хорошее желание. Климат на Западе это желание порождает. Но жаркий восточный климат действует по-другому. Он делает так, что музыкант стремится сделать свою музыку спокойной, исцеляющей, поднимающей душу к прекрасному. Я думаю, Запад когда-нибудь оставит музыку для физических чувств и займется другой музыкой. Уже появился некоторый интерес к ее изучению (и он постепенно увеличивается), — во всей ее глубине и силе, к тем чистым естественным нотам, которые поются человеческим голосом. А это учение говорит что естественный тон приносит большее удовлетворение.
Мы, суфии, полагаем, что Создание — это звук, и все созданное на земле было порождено тоном и ритмом. Каждый материальный объект не только издает звук — он сам создается тоном и ритмом. Этот принцип составляет философскую основу нашей музыки.
Я думаю, если нашу музыку будут больше слушать на Западе, там и понимать ее станут лучше. И это понимание приведет к важному психологическому открытию — оно покажет существование прекрасного с другой точки зрения. Ибо мы, люди, похожи на животных своим недоверием и неприятием всего, что странно и незнакомо. Даже в искусстве мы привыкаем искать красоту в установленных методах и формах. А от этого очень недалеко, чтобы поверить в то, что наши методы — это единственное, в чем может проявиться прекрасное; и потому эти методы самые правильные. Например, наблюдается огромная разница между представлениями о пении у нас и на Западе. Мы, в Индии, больше думаем о самой песне, тогда как на Западе больше внимания уделяется голосу. Я имею в виду, что мы главным образом прислушиваемся к тому, как песня своей силой пробуждает и выражает чувства. И опять же, у нас не в обычае аплодировать во время концерта. Наш интерес настолько прикован к ритму музыки, к эмоциям и атмосфере, которую она создает, что мы считаем шум аплодисментов просто помехой.
Наш климат определяет наши интересы. Недвижность в сильную жару, часы дневного отдыха, сиесты, спокойный свет луны, так любимый нашими музыкантами (ибо они репетируют по ночам, спрятавшись под специально изготовленным глиняным куполом, который не дает голосу лететь далеко и будить других), наши рассветы и сумерки — все это вкупе с жизнью на природе обуславливает наши интересы. В самом деле, старые индуистские «раги» поют только в определенное время суток и года. Есть «раги», которые играют на рассвете, а другие — как наступит полдень и так далее. Интерес такого свойства и в такой атмосфере едва ли возможен, если жизнь оторвали от природы и заставили двигаться с неестественной, механической скоростью.
Я помню, когда был маленьким, меня взяли на концерт в храме. Мы отправились туда как раз перед полуднем — отец, дядя, ученики их обоих, молодые люди. Но пел там только мой дядя. Я был там, наверно, самым младшим и музыку учил всего несколько месяцев. Мы увидели, что в храме собрались садху. И у меня надолго сохранились воспоминания об этих святых («садху» переводится с санскрита как святой, отшельник, монах, букв. «идущий прямо»). Вокруг них был такой мир и спокойствие. На их лицах было написано умиротворение. И чем дольше ты был рядом с ними тем заметнее оно становилось.
Один или двое из них дали обет молчание много лет назад и вели жизнь, полную беспрестанных размышлений и медитации. Они носили желтые одежды, а на их шеях в несколько рядов висели бусы. Они сидели недвижно, слушая в глубокой концентрации. Но главное, что я в них заметил (несмотря на то, что маленький), это то, как они прочувствовали музыку и как высоко ее оценили. Певец пел гимны и хвалебные песни. И я видел, как они реагировали на ноты его музыки. Их эмоции становились все более глубокими, им нужно было получить как можно больше ибо они должны были и многое отдать. Тогда у меня появилась одна мысль, и каждый день она становилась все яснее — способности человека неизмеримы, способность радоваться и благодарить, способность воспринимать красоту, которую он обычно не осознает и в которой, благодаря своей религиозной практике, живут эти люди. Они воспринимают тоньше и это позволяет им почувствовать чистую радость, — такую, как я видел на лицах тех, что сидели молча в храме.
Я помню, в храме на стене было высечено изображение Ганеша, богини удачи с головой слона. Слон — это символ величия и славы. Только великий человек может ездить на слоне. Когда он везет правителя, у нас говорят, что слон понимает его величие и своей поступью показывает, что несет на себе силу и удачу. Слон подстраивается под идею триумфа и подчинения.
На другой стене храма была изображена Сарасвати, богиня знаний, восседающая на павлине и держащая в руке музыкальный инструмент. Павлин со своим «многоглазым» хвостом — это священная птица. В нем нет ничего грубого. Это очень изысканное существо и ходит павлин по земле изящно. Это птица с королевским достоинством. Только, говорят, ноги у него некрасивые. А когда он поет, в его голосе слышится меланхолия. Мы говорим, что это он так плачет из-за своих ног и понимания собственной ущербности.
Меня всегда интересовал индуизм. Нас воспитали так, чтобы мы уважали разные религии, ибо все они — разные способы выражения одной и той же философии, веры в бессмертие человеческой души. И для меня, хотя я тогда был еще ребенком, эти поэтические символы на стенах храма не были просто картинками — они только добавили значимости чуду, происходившему в храме, в котором в тот миг не звучало ничего кроме голоса моего дяди, и древних мелодий.

ГЛАВА 19

О звуке

Наше обучение дома никак не было связано с коммерческими делами; все наше обучение музыке сопровождалось тренировкой характера. Звук — это самое важное в жизни. Звук воздействует на эмоции и тело. Это тайна, о которой мистик все время размышляет и на которой основывается в своих рассуждениях. Звук — это центр тела человека, и благодаря звуку человек достигает наивысшего выражения мыслей и чувств. Великая музыка и великая поэзия — это наследие, которое показывает насколько велика способность человека к чистым и благородным чувствам. В них звучит душа человека.
У каждого, наверно, есть своя, особая нота. Если человек в добром здравии, то все его силы производят один резонирующий звук. Правильные отношения между мышлением и телом не только производят чистую, приятную ноту, но и позволяют человеку занять надлежащее место в симфонии жизни.
Когда мы были детьми, музыка в нашем доме была формой естественного образования. Мы все время осознавали воздействие музыки на тело и роль резонанса и ритма в укреплении здоровья. Благодаря музыке мы постепенно понимали, что такое гармония. Наряду с этим нас учили способам самовыражения, которые заключались в тренировке тела, мыслей и сердца, и которые вели нас к постижению картины жизни и человечности, что является идеалом любого хорошего либерального образования.
Когда я был еще маленьким, к нам в дом приходил знаменитый игрок на ситаре, чья музыка была известна по всей Индии. Бывают впечатления настолько сильные, что они поселяются в человеке словно семена, а потом, укоренившись внутри, прорастают в полной силе наружу. Вот такое впечатление произвел на меня этот музыкант. Выражение его лица, его походка и вообще то, как он вошел в комнату, где все собрались его послушать — все это дало мне понять, что он жил в музыке и двигался вместе с нею. Само его присутствие дало нам ощущение радости. И я ничуть не преувеличиваю, говоря, что его игра показалась мне чудом.
Имдад Хан по-моему вообще не обращал внимания на успех или славу. Слава следовала за ним. Инайят Хан говорил, что он похож на дерево со спутанными гибкими ветвями, которое дает плоды, даже если его об этом не просят. А дерево, которое не дает плодов, превращается в сухую колоду. Имдад Хан просто предлагал свою музыку, как то дерево с плодами. Он дарил нам ее.
Великий артист достигает тогда чего-то достигает в искусстве, когда оно начинает приносить ему радость, и этой радостью он делится с другими. Все формы человеческого поиска в конце концов приводят к абсолютной истине, которая является обителью всего совершенного. Когда великая душа приближается к совершенству, она издает чудесную ноту, которая звучит одинаково для всех и долгим эхом отражается в людях. Она прикасается к счастью и его чистота проходит сквозь нее, и ее ощущают все.
Имдад Хан был приятным человеком среднего роста. У него была седая борода, он носил белый тюрбан и белые одежды. Он садился рядом с нами на шелковую подушку и скромно так спрашивал: «Можно я вам сыграю?» Я до сих пор вспоминаю как, затаив дыхание, восхищался им и спрашивал себя, почему он так скромно ведет. Техника его была безупречна. В его аккордах чувствовались свет и изящество. В нотах звучал ритм и жизнь тоже — как фонтан юности. От его музыки душа становилась светлее. Она танцевала, как танцевал Давид перед Богом.
После концерта мы расходились, думая, как это так получилось, что его игра так нам понравилась и так нас взволновала. Когда мы по очереди подходили к нему, чтобы выразить благодарность, я почувствовал, что даже если упаду к его ногам (у нас это считается знаком особого уважения), все равно этого будет мало.
А он почувствовал мое невыразимое восхищение (сам-то я не мог найти слов, чтобы его выразить и улыбнулся мне в ответ. Слово, улыбка, похлопывание по плечу вознесло меня на крыльях божественной благодарности той жизни, в которой так много красоты и удовольствия.
Исконная музыка времен санскрита явилась продолжением математики и астрономии того времени. Эта музыка определила всю структуру и смысл индийских «раг» или стандартов, на которых основана наша музыка сейчас. Наивысшего расцвета индийская музыка достигла во времена Акбара, и с того момента она начала постепенно приходить в упадок. Концепция индийской раги такова: она дает общее содержание какого-либо настроения или фразы. Она предназначена для разрешения проблемы; или, как мы говорим, дает формулу, с помощью которой можно разрешить ту или иную ситуацию. Она дает тему для определенной атмосферы, ощущения.
На Западе музыканты стремятся выразить какое-то огромную гамму мыслей и эмоций, и для этого используют все большее количество инструментов. На Востоке все поле чувства сводится к одной теме, и тема эта зависит от основного тона, от красоты одной выбранной ноты. Ибо в индийской музыке больший интерес проявляется к самой ноте, к чистому звуку и к творческой силе этого звука. Кроме того, наша концепция музыки — это порождение определенных принципов философии и культуры. И такая музыка могла сложиться только у определенного типа цивилизации. Это, конечно, не значит, что философия, которая создала индийскую «рагу», могла найти себе выражение только в этой музыкальной форме. Понятно, что такая же самая философия, в другое время, в другом климате и в другом месте могла совершенно по-другому выразиться в музыке. Но в любом случае, эта философия основана на представлении о звуке, как о самом важном в эволюции человека и мира.
Мистик слышит много звуков, который неслышны для ушей других. Он может слышать музыку своей внутренней жизни. Своими ушами, то есть теми же самыми органами, которыми он слышит песни или музыку оркестра на улице, он может различать более тонкие ноты, причем так же ясно. Музыка его внутренней жизни, которая постепенно начинает звучать все громче, по мере того как он движется по избранному пути, все четче показывает ему как связана жизнь со звуком. Он учится понимать, что мысли и чувства производят свои звуки и эти звуки, в свою очередь, влияют на умственную и эмоциональную жизнь. Поэтому в искусстве цивилизации, которая признает мистиков, обязательно должно присутствовать влияние их высших знаний. Не только в музыке, но, если взять другую ипостась искусства, — в науке исцеления. Оно очень тесно связано с музыкой, ибо законы здоровья — это законы звука.
Благодаря обычаям и опыту, а также природному дару человек постепенно учится ценить высокое искусство своей собственной цивилизации. А со временем он сможет понять и древнее искусство другой культуры. Ибо все мы подчиняемся одним и тем же законам, а то, что люди их выражают по-разному, только доказывает их всеобщий, постоянный и фундаментальный характер.

ГЛАВА 20

О Тайне Звука
«Что это за звук, что поглотил весь мир?»

Жить в медитации и размышлениях — это искусство, которому научаешься постепенно. Также постепенно начинаешь слышать и тонкую музыку жизни и приходишь к тем духовным состояниям, которые мистику так трудно описать в словах. По мере того как человек осознает все эти состояния, он начинает понимать какую роль они играют в сотворении личности. Этот духовный опыт и человеческие эмоции явились основой для создания нашей индийской музыки и ее «раг».
Можно, пожалуй, заметить, что древние культуры (например, культура Индии) стремились развивать личность и природные способности собственно человека, тогда как современная цивилизация более занята созданием жизни внешней. Если мы, например, вспомним древнюю культуру Китая, то обнаружим, что китайцы очень тщательно проверяли свою философию. Они никогда не принимали на веру никакого философского принципа или религиозной теории, не испытав ее на практике. А если мы посмотрим, к чему был направлен интерес у других культур, мы увидим, что как и у китайцев, картина их жизни определялась собственными философскими представлениями.
Современный ученый все время занят улучшением измерительных приборов, от которых зависит точность наблюдения. Однако суфий, дитя более древней цивилизации, стремится развивать эти «инструменты» в себе. Он учится более глубокому пониманию и осознанию явлений своей собственной личности.
Люди охотно верят, что они могут оценить полученное знание лишь с помощью машины или ученого, ибо результаты его работы можно видеть. Однако они не понимают, что такое знание ученого, ибо смотрят на механический результат; они не поймут и того, как это знание можно получить, не зная, как тот ученый использует свои «инструменты». Суфию каждый человек науки кажется мистиком — в том плане, что ученый тоже полагается на свою веру, вдохновение и интуицию. Современный ученый в процессе своей работы замечает, что каждая новая идея может привести к еще одной идее, что в свою очередь может изменить и идею предыдущую. Мистик тоже должен уметь «разучиться». Это значит, что его мышление должно быть свободным, открытым для новых знаний, и не позволять ранее усвоенным идеям становиться преградой на пути к новому. Во многих странах мистики именно этим словом «разучиться» описывали свои достижения. Как от ученого, так и от мистика требуется много труда, чтобы сохранить в себе свободную мысль.
Инайят Хан говорил, что «учиться» значит усвоить идею, тогда как «разучиться» значит посмотреть на эту идею под другим углом. Современная наука и религия страдают от недостаточной искренности своих последователей применительно к этому. Ученый может строго следовать одной определенной идее только потому, что это его собственная идея. И в этом плане он сходит с пути настоящего прогресса и становится еще более косным и узколобым чем человек, не получивший достаточного образования.
То же самое и в религии — человек может слишком сильно привязаться к какой-нибудь идее и ради того, чтобы укрепить ее, начнет отрицать всю естественную красоту, которая только есть в религиозном вдохновении. А в плане религии он так и останется на одном и том же месте, совершенно не двигаясь вперед — ибо его искренность перестала быть чистой из-за собственного эгоизма, гордыни и нетерпимости. Конечно, на одном месте никому остаться не удастся. Движение всегда сохраняется — вперед или назад. И по мере того как человек изучает то, что его интересует, он будет двигаться вперед к своей цели, которая будет казаться ему все дальше и дальше и оттого более желаемой.
Сейчас поезда и самолеты стали ездить быстрее, здания поднимаются выше и удобства современной цивилизации становятся день ото дня все более изощренными, а сама цивилизация все дальше уходит от природы. Но люди в Индии, да и в других древних государствах, все-таки уходят от суетной и гонящейся за модой толпы в леса, в холмы и пещеры. Это попытка погрузиться как можно глубже в самопознание. Я помню, когда был маленьким, как наблюдал за одним йогом. Он сидел под деревом и совсем не двигался. И в таком положении он оставался и день и ночь. Даже в полуденную жару он сидел там. А идея, которая руководила им, была такой: он хотел полностью контролировать себя. Он отвергал любое желание сдвинуться с места, терпел боль и неудобство ради того, чтобы укрепить контроль над собой и свою силу воли. И вот он сидел там и наблюдал, как реагирует на все это его мозг и тело, таким образом он познал в себе сознательное и бессознательное; такое достижение у нас называется «Захур»
К нему животные подходили без страха. Казалось, что изучая себя, он выучился понимать язык всех тех, что были вокруг него: язык птиц, животных, деревьев, цветов. Знания и сила такого человека могут стать огромными, ибо он постепенно отождествляет себя с окружающими его живыми существами, он как бы воплощается в их жизнь. Именно эта идентификация себя с интересующим объектом создает проникающее чувство, которое позволяет понять естественный механизм жизни и законы природы. А дух, который позволяет наблюдать за этим механизмом, это по сути дела, то же самое что и знания мистика, как впрочем и знания любого, кто изучает жизнь.
Суфий скажет, что благородство — это природное чувство, и развить его сообразуясь с природой можно благодаря искренности. Это означает очищение тела и физических чувств. Как только чувства станут тоньше, они смогут познать так много из того, что ранее не доходило до их внимания (за исключением разве жестоких ударов машины жизни, которая совершенно отстранилась от природы).
Каждая вещь состоит из звука и производит звук (Мистицизм Звука, Инайят Хан, Суфийское Послание, том 2). Ударьте по чему угодно и в ответ вам прозвучит: «Я есть звук». Таким образом, и более тонкие материи, которые видит мистик, тоже имеют свой звук. Любая деятельность имеет звук, и существование этой деятельности доказывается звуком. «Звук — это жизнь жизни». Звуки сказанных слов сохраняются и после того, как слова прозвучали, и их можно даже ощутить с помощью наших тонких чувств. Невысказанная мысль или чувство тоже могут звучать; а звуки несказанных слов и мыслей окружают человека и создают атмосферу вокруг него, воссоздают мысль и чувство и речь. Чуткое ухо может расслышать эти звуки. Это не следует понимать в фигуральном смысле — эти звуки можно услышать обычными человеческими ушами — так же как и те звуки, которые обычно слышат люди. Поэтому благодаря совершенствованию знаний о звуке и восприятии, мы можем проникнуть в тайну наших собственных мыслей и чувств, которые сами создают звук и создаются этим звуком.
Самые древние рисунки человека просты в плане техники. Например многие наскальные изображения животных не под силу повторить современным художникам, хотя современные картины богаче в деталях. Но по линиям тех рисунков, мастерски выполненных художниками того времени, можно заметить, что автор подстраивался к своей теме, был единым целым с ней, — так же как и люди, для которых он рисовал. Можно заметить, что он настолько вжился в тему, что полностью подчинил себя ей. Современный художник, когда рисует картину, чаще видит ее издалека, отделяется от нее. Он украшает ее, добавляет детали, — но он украшает ее как отдельную вещь. И люди, для которых он рисует, рассматривают его картину, отделив себя от нее.
Ту же самую параллель можно провести между нашей древнеиндийской музыкой и большинством современных музыкальных произведений. Подход с точки зрения отстраненной интеллектуальности делает музыку перенасыщенной техникой и декодированием, и это более скрывает, а не выражает истинный дух музыки. Адепты, что раньше изучали наше древнее искусство музыки отождествляли себя со звуком — он был таинством их жизни. Ибо таинство звука — это мистицизм и вечная красота. Бетховен жил именно в таком таинстве. Он бы йогом от музыки, он прикоснулся того звука, который мы называем Саут-Сармад, абстрактный звук, о котором Кабир говорит как об экстазе вдохновения, и который могут понять лишь немногие, и который, не осознавая того, чувствуют все.
У Инайят Хана есть песня. Если бы он пел ее у себя дома перед людьми, севшими по обычаю вокруг него, то она бы заставила слушателей почувствовать то высокое настроение, о котором в ней поется.
«Что это за звук, который слышу я и который издалека идет?» — спрашивает он в песне. «Что это за прекрасный звук, который пленил, захватил меня? Его счастье дает мне ощущение жизни. Он наполняет меня желанием идти дальше в мир. Он несет мне радость и она побуждает меня к действию. Благодаря этой музыке я ощущаю в себе любовь к жизни».
«Вот он идет ко мне. Издалека идет. А я сижу и слушаю. И все, что вокруг меня, уплывает куда-то, а я меня что-то поднимает над миром. Что же это за звук, что поглотил весь мир?»
«Я беру эту ноту. Я иду туда, откуда она пришла. Ее красота объемлет меня; и когда я слышу ее, я лечу к тем далеким местам, откуда она появилась».
В этой песне три картины. Сначала певец говорит, что его ввел в транс звук, прилетевший издалека. И после первого прослушивания этой далекой музыки, наступает момент, когда он просыпается от этого звука и возвращается к себе. Этот звук открыл ему, насколько велики способности, которыми он обладает; и как глубока его любовь к жизни. Звук создал его и помог ему прочувствовать радость и способность к действию.
Вторая картина показывает, что он снова поглощен звуком и снова забывает о своем существовании, его мир исчезает перед ним. Скрывается под облаками. А он над миром возвышается.
В третьей картине он отождествляет себя с музыкой и проходит вместе с ней на то небо, которое выше всех земных желаний.
И так звук музыки, которую он слышит, отсылает человека к его собственной жизни, заставляет его захотеть сыграть свою роль в этом мире. Хотя, опять же, нота этой самой музыки поднимает его, чтобы он смог увидеть Красоту, — и она выше его собственных устремлений, пока тот живет на земле.

ГЛАВА 21

Красота

А если бы не было тайны, где бы была красота? Индуистская религия обряжает ее религиозным культом, а сами индуисты в своих стихах и песнях восхваляют ее проявление во всех аспектах жизни. Есть такие весенние колыбельные, гимны, которые задевают ту же нежную ноту, что и во многих христианских колыбельных посвященных младенцу-христу. Они несут в себе мягкость лирики. В них звучит веселье, счастье, восхитительный ритм танца. И в них совершенно лишены морализаторства.
«Проснись, малыш, проснись дорогой — ведь весна пришла. Проснись, Кришна; проснись, господин мой. Все джунгли полны ожидания — они ждут первого знака солнца. Вот уже птицы ждут и бабочки собираются вылететь из тени цветов, набухают почки и цветок-Камаль раскрывает свои очи.
«Проснись, господин мой. Ты должен здесь столько увидеть».
Таким образом набожный индуист поет свою утреннюю молитву, чтобы пробудить в своем сердце благодарность к богу. И он призывает самого себя стать частью этой красоты, что вокруг него, и зажечь внутри себя Божественную любовь.
Сурдас, в песне рассвету (она же утренний гимн) обращается к своей душе, моля о том, чтобы провести день грядущий среди красоты и чистоты:
«Вот и день наступает. Рассвет уж здесь», — говорит он. «Слушай! Прекрасная дева проснулась!»
«Сандра прекрасная идет с черпаком к колодцу. Слушай, душа моя, мягкий звон браслетов на ее ногах, как мило они призывают весь спящий мир проснуться. Этот ритм меняет воздух, которым дышу я , в нем теперь снова бьется надежда».
«Проснись, душа моя, ибо день настал».

В красивой походке девушки поэт видит очарование весны, а мягкий звон ее браслетов — как эхо, оставшееся от ожидания этой весны. «Сандра» — на санскрите означает «прекрасная». Сурдас обращается к своей душе — к той чистой внутренней сущности, которая является источником красоты для всей жизни, — чтобы она, душа, пробудилась одновременно со свежестью весеннего рассвета, и отправилась в путь во всей своей красоте.
Душа, — она всегда молодая, всегда чистая.

Красота духовного поиска велика и безгранична; и если человек стремится прийти к ней, то его обычные повседневные дела приобретают более глубокое значение. Самые простые слова становятся значимыми, и мир становится полным чудес. Первые английские слова, что я выучил в детстве, в своем учебнике, привлекли мое внимание настолько, что я их не забыл до сих пор:

У птички есть домик —
Гнездо средь ветвей
Красная птичка
Спокойно в нем ей.

Когда я только начинал учить английский, я все время повторял себе эти строки. Теперь, когда прошло столько лет, я поймал себя на мысли, что снова повторяю их, причем с таким же удовольствием, что и в детстве. Одна и та же фраза, в зависимости от жизни человека, в разное время может обретать разный смысл. Также и для разных людей она может звучать по-разному. Одни сочтут ее детским лепетом, а другие скажут, что она полна смысла. То, что одному человеку покажется детской сказкой, для другого может стать притчей о жизни. И именно это делает искусство безграничным, ведь каждый волен сам выбирать себе жизнь и определять, в чем она выражается.
Возвращаясь к тому школьному стишку — после нескольких лет поиска, можно найти в себе некое тихое место; точку тишины и целительного покоя, где можно отдохнуть от суеты этого мира. Вот для меня эта точка спокойствия выглядит как гнездо среди ветвей, на дереве. Дерево — это мой духовный поиск; он, как и дерево тоже обращен вверх. А красная птичка — это мимолетный взгляд, вспышка сознания благодаря которой я открываю для себя истину духовного бытия.
Чувство внутреннего спокойствия, как его правильно описать? Кому-то оно покажется, как например Сурдасу, святой сущностью, что живет внутри тебя, чистым источником всего прекрасного, девой совершенной красоты. А другие скажут, что это родник с чистой водой, которая никогда не прекращает течь. Некоторые уподобят это чувство горе, с вершины которой ты можешь увидеть всю жизнь, что вокруг тебя. Еще его сравнивают с запретным садом, в сердце которого находится святыня. А для меня это гнездо, гнездо на дереве. Птичка знает, где оно находится; и там она чувствует себя спокойно как никогда.

ЧАСТЬ III

Паломничество в Индию

ГЛАВА 22

К святым гробницам Багдада и Аджмира

Что такое Индия? Напрашивается ответ — Индия это дерево, на котором полно разных фруктов. Оно дарит их всем и не ожидает ничего взамен.
Целью моего путешествия в Индию было посетить некоторые гробницы и святыни. Возвращение в родную страну после двадцатипятилетней отлучки дало мне столько впечатлений, что я их, пожалуй, даже выразить не смогу, не то что записать. Я молю Бога лишь о том, чтоб сохранить их до конца моих дней такими как сейчас — яркими и прекрасными.
У каждого есть свой индивидуальный опыт, который он не может ни объяснить, ни передать другим. Этот опыт можно только почувствовать. Именно такой опыт я получил, когда пришел к этим святым местам, что были целью моего путешествия. Я думаю о той массе ощущений, что пережил у гробниц разных святых; я вспоминаю ту атмосферу, что окутывала могилы императоров, которые были мистиками; и королей, которые мистиками не были; я вспоминаю то, что получил, общаясь с дервишами, машаихами, махатмами и мадзубами; я вспоминаю, как на мою душу и сердце воздействовали глубокие тона волшебной музыки сэма (суфийских молений, прим. перев.) — но как мне найти слова, чтобы рассказать об этом.
Когда мы только отправились в путешествие, мы не знали, что наша дорога будет проходить через Багдад. А я еще с детства о знаменитом мистике из Багдада — Абдул-Кадире Джилани. Он был главой школы суфийской философии, которую называли «Кадири»; и мы очень захотели посетить гробницу этого святого — как только узнали, что проедем через этот город. И это желание становилось только сильнее по мере того, как мы подъезжали к Багдаду. Еще в поезде на Багдад я и моя спутница начали расспрашивать, как добраться до этой святыни — перед тем как продолжат путешествие и сесть на пароход в Басре.
Один араб, что ехал с нами в одном вагоне, кажется, прочел наши мысли. Он задал мне тот самый вопрос, что волновал меня всю поездку — не случалось ли мне посетить эту гробницу? Он уверил нас в том, что между прибытием нашего поезда и отправлением следующего полно времени, и что он проведет нас к ней и все покажет.
Мы стали горячо его благодарить, но он сказал, что не нужно говорить «спасибо», где этого не требуется. Он считал своим долгом помочь нам. Мне кажется, что сила нашего желания облегчила нам дорогу и послала нам того проводника, который был нам очень нужен. Приехав в Багдад, мы взяли экипаж и поехали к этой гробнице. Она расположена в самом центре города, а вокруг нее улицами протянулись магазины и дома. Этот район является территорией святыни. Когда мы приехали, главный муджавир, или попечитель, отсутствовал. Но араб позвонил ему по телефону. Когда он приехал с ключами, наш добрый друг оставил нас. У нас оставалась масса времени до отхода поезда.
Муджавир не стал задавать никаких вопросов. Он посмотрел на нас и словно понял наше желание и эмоции. Он даже не стал задавать вопросы моей жене (она из Европы). Красивый такой араб, стройный, с черной бородой и яркими глазами. Его одежда была из белой шерсти. Из нее же была сделана и шапка.
К гробнице можно ведут три входа. Мы прошли через центральный. Сама гробница — это большое белое здание с мозаикой на стенах и надписями на арабском. Представить себе невозможно, как чтят люди эту гробницу. Они приходят к ней с раннего утра и остаются возле нее весь день читая молитвы и прося совета. Внешний двор открыт для всех. Муджавир пересек его вместе с нами, открыл ворота во второй двор и подвел нас к серебряной ограде, что окружала гробницу.
Свет был тусклым, а воздух — прохладным. Мы стояли там втроем, очень взволнованные, и читали молитвы. Таинство таких священных эмоций поистине велико. Я не знаю, какими словами говорить о нем. Мы получили утешение, мы почувствовали, что возвысились. Нам показалось, что мы все стояли на пороге нового посвящения.
Еще до этого в поезде моей спутнице было ночью видение. Она увидела самого этого святого. Он был весь в лучах и светился счастьем. Странно и трудно рассказывать о таких видениях; но это и в самом деле реальность, и если бы их никто не видел, то и реальное стало бы нереальным. С того самого момента мы поняли, что с нашим путешествием все будет в порядке. И вообще, после того как мы посетили эту гробницу, мы почувствовали, что дорога у нас будет легкой. Мы перестали беспокоиться, у нас появилось чувство защищенности, покоя, благословения — тогда мы отправились в Индию.
Путь был в самом деле легким, и море было спокойным. На нашем корабле Басра-Карачи-Бомбей ехало трое дервишей, которыми я заинтересовался. Все трое были уже пожилыми людьми. Каждый носил бороду и был одет в длинную белую рубашку-джуббу. На голове у них были белые тюрбаны. Они тихо сидели на палубе и ни разу не спускались вниз. Двое из них упорно молчали, а третий, который обратился ко мне говорил мало и редко.
Как я уже говорил, меня они очень заинтересовали и я захотел поговорить с ними, но все не отваживался. Тогда один из них заговорил со мной и - это было действительно странно — все, что он говорил, было точным ответом на мои невысказанные мысли. Я подошел к нему ближе а он так прямо посмотрел на меня и сказал с пафосом: «Воистину, тебя примут во Дворе Кваджи, которого зовут Зинда-Вали, то есть живой Мастер. И ты обретешь огромную силу и защиту от внешнего влияния, которое бросает человека то вверх, то вниз; а твое сердце, если оно закрыто, откроется.
А я думал вот о чем: имел ли он в виду святыню Кваджи Мойнуддина Чишти в Аджмире? Ибо мы как раз планировали посетить ее, как одну из самых известных святынь в Индии. Мы думали проехать по всем этим святым местам. Слова дервиша показались мне обещанием; кроме того, я почувствовал в них некое благословение, в котором содержалось еще одно обещание. Ибо когда человек боится, что не сможет выполнить то, что желает, его сердце закрывается. А открывается оно тогда, когда он чувствует защиту и вдохновение.
Я не стал задавать ему вопросов — я удовольствовался тем, что был с ним рядом. Он дал мне чувство уверенности, и вместе с этим чувством я понял что визит к гробнице Чишти не будет бесплодным.
И вскоре после этого в одно прекрасное январское утро мы высадились в Аджмире и отправились к гробнице этого мудреца. В магазине у входа мы купили цветы — благоуханный жасмин и розы. Хансамах (служитель) сказал, чтобы мы приходили пораньше, и мы вышли где-то в четыре утра. Было прохладно и свежо, но к нашему великому удивлению мы обнаружили, что там уже собралось довольно много народу. Все здание (само — произведение искусства) было залито ароматом цветов. Я еще отметил, что там было особенно много роз. Мы простояли там час или около того, плененные красотой и высоким вдохновением; однако про это я могу всего лишь сказать, что с того момента я стал лучше понимать, как трудна и сложна жизнь. Именно по этой причине к могиле приходит так много людей. Они ощущают живое присутствие святого, и тот дает им силу и утешение. Примерно так же чувствуют дети рядом с родителями. Странно, — эта сила существует даже сейчас, когда прошло уже семь веков; к этой святыне приходят мусульмане, индуисты, парсы, иудеи, христиане, и — неважно, день ли, ночь на дворе — всегда рядом с ней кто-то есть.
Когда мы собрались уходить, хранитель святыни принес нам подарки: жене — шаль, мне — тюрбан, и гирлянды цветов — нам обоим. Один из хранителей, одетый во все белое (только на голове был желтый тюрбан) был так добр, что проводил нас до станции. Это было особым знаком внимания, ибо у могилы было очень много посетителей. Когда мы уходили, я вспомнил как несколько лет назад, выступая по радио в Хилверсуме (Нидерланды), я исполнял гимн в честь Чишти; и когда я пел, меня захлестнуло волной любви и почтения к нему. И я почувствовал ответ, — будто бы на меня нашла еще одна волна, словно в знак того, что мое почтение принято и что когда-нибудь я получу новое посвящение. Я тогда почувствовал, что моя песня долетела и до этих мест.
Из Аджмира мы отправились в Бароду, а оттуда — в Дели. Это было главной целью нашего путешествия. Хотя мы не думали, что Дели будет конечной точкой нашего пути, однако обстоятельства как будто бы без нас определили, куда нам ехать. В самом деле, здесь словно был какой-то план; как будто мы должны были готовить себя к тому, что последняя точка маршрута станет самым значимым моментом нашего паломничества.

ГЛАВА 23

Дань Почтения Живому Святому

Принеся почести Квадже-Сахибу Чишти в Аджмире, мы прибыли в Ахмедабад, где должны были сделать пересадку. Нам пришлось провести там ночь. А я как раз вздремнул, и мне явился Кваджа-Сахиб, который сказал мне не продолжать путешествие до тех пор пока я не отдам дань уважения Вали-Аллаху, что жил в Ахмедабаде. Я поделился этим с женой, она сказала что это знак, и мы должны действовать в соответствии с ним.
Но мы даже не знали, как добраться до этого Вали-Аллаха; мы вообще были чужаками в этом городе. И вот тут можно заметить, как работает Дух Провидения. Я хотел нанять экипаж — на вокзале их много было. Я прошел мимо нескольких и, посмотрев на одного кучера, подумал, что он, должно быть, очень набожный человек. Мне это понравилось и я решил нанять его.
Я сказал ему: «Слушай, покажи нам этот исторический город, будь нашим гидом здесь». Он был очень польщен и охотно помог нам. И вот пока мы ездили по историческим местам, я спросил его, не знает ли он, где живет знаменитый Зинда-Вали. Кучер был мусульманином. И он сказал мне: «Да, господин, Вали-Аллах живет недалеко от нашего города. Но он отстранился от мирских забот и ищет одиночества. Одиночество и размышления стали теперь его жизнью. Если людям повезет и Аллах будет вести их, то только тогда Вали-Аллах примет их у себя, а так он все время живет один».
Тогда я сказал: «Не мог бы ты отвезти нас туда?». Он ответил: «Да, господин, конечно, только Его Святость живет за городом. Я сказал, что мне все равно. Мне надо было засвидетельствовать ему свое почтение.
Я еще спросил его, может, мне следует купить фруктов или предложить святому денег. Кучер ответил, что мудреца не интересуют ни деньги, ни подарки, он вообще очень мало внимания уделяет мирским заботам, ибо любит медитацию, молитвы и одиночество. Это для него — все. «Я даже не знаю, примет ли он вас; если вам повезет разве».
Я сказал: «Ничего, поехали». Мы все-таки по дороге купили для мудреца корзину фруктов. Пока мы ехали, кучер рассказывал нам об этом святом, ибо он знал его немного. Он сказал, что у мудреца было много учеников — пожалуй, несколько тысяч, и все они были из разных частей Индии, а то даже из Афганистана и Кабула. Ему было восемьдесят пять лет или более того. Ему было очень трудно добывать средства к существованию, однако из этих средств он построил себе дом, где сейчас проводит все время в медитации и живет только внутренней жизнью.
Все эти слова только подогрели наше желание поклониться ему, и мы были убеждены, что был явно на пути к Божественному Свету. Когда мы прибыли на место, мы увидели очень старый дом с белыми стенами. Он жил в маленькой деревне за городом на улице Кутсай-Араб, а самого его звали Саид-Амир Хасан. Когда мы подошли к дому, мы почувствовали очень сильную атмосферу вибрации, а также сильный запах ладана. Вокруг никого не было, а сам святой сидел за плотно закрытым окном. Наш кучер подошел к нему и стал громко звать Его Святость, мол, две души жаждут поклониться ему. «Они приехали издалека, и а надеюсь, ты удовлетворишь и желание и не станешь их разочаровывать». Он кричал это в закрытое окно. Тогда на пороге появился молодой человек с посланием от Его Святости. Он сказал, что святой придет и примет нас. Мы присели на пол на веранде. Тот молодой человек принес нам два стула, но на них сесть мы отказались. Мы сказали, что нам лучше сидеть у ног мудреца. А когда появился мудрец, нам показалось, что он весь светится изнутри. Мы были очень взволнованы. Наши глаза были полны слез и эмоций. Он уже был седобородым стариком, носил очки и белую шапку. Он присел рядом с нами на маленькую табуретку. Его душа казалась нам самой просветленной. Рядом с ним мы ощутили тепло его любви. Мы как будто поднялись ввысь. Он долго молчал, а потом задал мне вопрос, и когда я услышал, как он говорит... — сейчас очень трудно описать, в его голосе была такая мягкость и нежность. Он спросил, как мы оказались в его краях. Я ответил: «Ваша Святость, мы всей душой хотели поклониться вам, и вы наверняка знаете о том, что привело нас сюда. Затем, помолчав немного, я рассказал ему о моем брате, Инайят Хане, который принес на Запад Послание Суфиев, чтобы облегчить понимание между Западом и Востоком, и что мы едем в Дели поклониться его могиле. «И мы просим вас, если вы будете настолько добры, помолиться за нас, чтобы мы шли верным путем в Любви, Гармонии и Красоте». Он сказал нам, что те, кто идут дорогой Истины, ничего не должны бояться. Он еще сказал, что настоящее послание Иисуса Христа будет снова явлено тем, кто любит Истину. Он имел в виду, что косность некоторых христианских сект скоро исчезнет.
После этого разговора мы долго молчали. Затем он вспомнил один суфийский обычай, и сказал, что хотя в свое время мне доверили знание о нем, теперь мне следует приумножить его. «Да будет так», — ответил я ему. Тут я увидел, насколько он может проникать во внутреннее сознание, ибо он выведал на каком этапе своего развития я нахожусь.
Он закрыл глаза, помолчал, а потом снова посмотрел на нас, и в глазах его я прочел благословение. Он этим как бы сказал: «А теперь вы можете идти. Когда человек может сказать такое жестом, таким образом он продолжает сохранять один и тот же ритм в разных проявлениях своего духовного пути. Мы послушались его и вышли. Наш кучер — даже он! — был в таком же состоянии, что и мы. Мы чувствовали себя очень возвышенно, и мы знали, что у нас есть благословение от Вали-Аллаха, живого Святого или Мастера. Мой отец и брат его Зафар Хан — они когда-то испытали то же самое, что и я у могилы Кваджи Чишти, хотя и несколько по-другому (см. Главу 1).

ГЛАВА 24

У могилы Инайят Хана

Могила Низаметдина Аулии находится в Нью-Дели. Это около часа езды от исторического Дели. Когда мы туда прибыли, мы первым делом отправились поклониться могиле этого великого учителя и святого, чьи слова, в свое время достигшие даже Китая, из века в век передавались поколениями его учеников. Говорят, что он в детстве потерял отца и почти всех родственников; мать, которой пришлось одной о нем заботиться была настолько бедна, что в их доме было нечего есть, — тогда она говорила ему: «Сегодня Бог — наш кормилец». Эта привычка полагаться на Бога и его крепкая вера, определили его дальнейшую жизнь; так, его мать была его первым гуру или мюридом. Он и рос так, — все время ожидая услышать эти слова и веря, что они укрепят его в развитии мышления мистика, сделают более настойчивым, принесут веру в Провидение и любовь к нему. Его бесповоротная уверенность, приобретенная в детстве до сих пор действует как магнит, притягивая к себе бесчисленное количество последователей — если человек верен своему идеалу, поистине, он становится царем жизни.
Рядом с его могилой похоронен Амир Хосров, поэт, музыкант, изобретатель ситара и других музыкальных инструментов. Говорят, что его всегда окружали музыканты, и что с ним во время гастролей всегда находилось чуть ли не пятьсот исполнителей, которые учились у него. В его честь постоянно проводятся музыкальные фестивали; их называют «каввали» или «сэма». Мы были на одном таком фестивале, пока жили в Дели — пожалуй, для меня это было самым оригинальным событием за все путешествие.
Во время нашего первого посещения этих святынь мы заметили, что там довольно много народу, там даже была пара европейцев. А прямо перед святыней Низаметдина Аулии, когда мы рассматривали фигурную кованую ограду вокруг нее — она была вся увешана подарками и знаками благодарности — к нам подошел сторож и спросил, не хотим ли мы осмотреть могилу Хазрат Инайят Хана. Еще до того как я собирался заговорить о нем, а я уже слышал его имя. Имя того, ради кого я двадцать пять лет уехал из Индии. Ведь целью нашего путешествия как раз и было посетить место его последнего пристанища.
В Индии живет птичка-папайя. Она повторяет все, что слышит. «О, папайя» — сказал один поэт, — «не повторяй мне имя моей возлюбленной». Я чувствовал себя, наверно, как и он. — было слишком трудно удержаться, слыша как повторяют здесь его имя.
Дарга Хазрат Инайят Хана расположена почти рядом с даргой Низаметдина Аулии и знаменитого поэта-музыканта Амира Хосрова, хотя по размерам она гораздо меньше, а для глаз европейца вообще может показаться слишком невзрачной. Каменное сооружение розоватого цвета, квадратной формы и с куполом; в тени двух высоких деревьев.
«Не хотите ли вы осмотреть могилу Хазрат Инайят Хана» — сказал тогда сторож. Он попросил нас подождать у закрытой зеленой двери, пока сходит за ключом. А я уже чувствовал, пока стоял там, что вот-вот увижу любимого старшего брата.
Большинство посетителей уже ушли, однако вокруг этого комплекса стояли дома и новости о нашем приезде быстро разлетелись. Мы видели, что люди смотрят на нас — из окон и даже с крыш. Но в их глазах не было праздного любопытства. Они догадывались, что это были именно мы и разделяли с нами наши эмоции. Мы чувствовали доброту и симпатию, исходившую от них. В гробнице на помосте стоял гроб. На нем было написано на английском и на урду: «Хазрат Инайят Хан. Основатель суфийского движения на Западе».
Бывают моменты, когда перестаешь ощущать время и место. Кажется, что все застывает. Мысль и воля исчезают, надежда почти отлетела — она больше не нужна, так как тебя захватило чувство полного удовлетворения. Оно переполняет тебя и передается всему бытию. Где-то далеко за порогом чувственного восприятия, в атмосфере полного счастья, которую можно сохранить лишь в памяти — как самый благоуханный парфюм, звук всеобщей красоты, чарующей музыки; прикосновение, дарующее исцеление и благословение, существует мир, в который мы время от времени приходим.
Там, в этом сверхчувственном мире, человек теряет все мысли о личных заслугах и недостатках, потерях и приобретениях. Воображение застывает перед лицом совершенства. Слух, зрение, знания вдруг оказываются за оболочкой нашего обыденного существования.
Каждый день, пока мы жили в Дели (а жили мы там два месяца), мы ходили к этой дарге — не всегда в одно и то же время, но мы не пропускали ни дня, чтобы не почерпнуть лежащего перед нами счастья в присутствии того, кто дал нам крылья.
Мне потребовалось несколько дней, чтобы найти в Дели подходящую квартиру на все время нашего там пребывания. И опять мне здесь помогло Провидение. Мы нашли уединенный домик. Там мы смогли наслаждаться красотой индийских пейзажей, а я смог пообщаться с моими любимыми животными — лошадьми.
Красота утренней зари в Индии, ощущение этой зари и желание медитировать, когда видишь ее в чистом небе — все это приносило нам счастье каждого нового дня. По улицам ходили дервиши и пели свои песни на стихи великих поэтов. «Дыхание — мой друг, моя жизнь, мой собрат. Длинный базар лежит передо мной, долгая дорога моя», — это поет один. «О друг, то, что ты ищешь, не так долговечно», — это уже другой поет, — «чины и деньги лишь обман». Они поют свою «раг йогья» — эту мелодию исполняют утром. А в полночь мы слышали, как какой-то старик и несколько его спутников пели еще одну песню, обращенную к тем, кто поднимается в полночь для молитвы: «Мое и твое, ты и я; здесь на момент остановится жизнь; все это — лишь игра мгновения. Разве ты этого не видишь?»
«Не позволяй себя обмануть. Что такое «мое»? Что такое «твое». Постой, подумай, что это здесь? Миг, когда ты забываешь, что это мое, а это твое; и ты начинаешь думать, о том, что есть общего у нас у всех. В этот миг не существует ничего отдельного».
Над головой висели яркие звезды; ночь была тихая такая. Он пел свою песню во время ночи поста, чтобы разбудить в людях желание медитировать. Случаи, подобные этому затрагивали ту же самую ноту набожности, которой мы хотели подчинить ритм нашей жизни.
Как-то вечером мы сидели на балконе и увидели на улице дервиша с ситаром. Он очень красиво выглядел и вообще в нем было что-то, что привлекло нас и мы захотели поговорить с ним. Я спустился вниз и пригласил его в дом. Он сразу согласился. Привратник ему подсветил свечой дорогу. У него было спокойное, красивое лицо мужественного типа, правильная осанка; да и сам он выглядел как само здоровье и благополучие. В нем жило спокойствие силы — как физической, так и духовной. Он присел на пол и немного рассказал нам о себе. Он пришел пешком из Хайдерабада. Шел через джунгли и дикие места. Однажды он попал в плен к какому-то жестокому горному племени. Однако дикари, поразмыслив, отпустили его на свободу. Они забрали лишь одно его одеяло из тех двух, что он нес с собой. Он спел нам песню и рассказал о своей философии.
Этот человек пользовался такой же самой способностью к концентрации, к пониманию себя, которая производит на Западе чудеса технического прогресса. Однако в то время как внешняя часть «себя» схватывает лишь вещи на поверхности, мистик проникает глубже, таким образом постигая самое главное во внутреннем «себе».
Он изучал, что представляет из себя человек; что ему дается природой. Разрешение человеческих проблем он видел в своем образе жизни: спокойствии, самоконтроле и дисциплине. Он разрешил для себя загадку жизни, которую пытается разрешить абстрактная философия, — познавая собственные способности.
Жизнь — она для чего? Чтобы только работать? Чтобы есть и пить? Я часто спрашивал себя об этом. Мы должны иметь какое-то понимание жизни. Желание понять ее можно удовлетворить, изучая разные науки; но надо еще очень стремиться к собственному очищению. Многие из ставших на этот путь, сворачивают с него из-за того что путают собственные мотивы. Ясное видение дается только благодаря абсолютной искренности и чистоте, — тогда человек становится зеркалом в котором все находит верное отражение. Тогда он приходит к правде бытия. Как сказал Иисус Христос «Прежде всего ищите царства Божьего и все остальное придет к вам». Этим поиском и отличается мировоззрение образованного человека от мировоззрения человека невежественного; да и ценности, в которые верил тот дервиш, примет не всякий. Его бродячая жизнь, нужда, бедность, но вместе с тем естественное и здоровое поведение, гармония его бытия говорили только в пользу этих ценностей, он был хорошим музыкантом и в его голосе слышалась вся красота его личности. Во всем, что он говорил, в его движениях — я видел в нем Божьего человека.
У нас скопилось много интересных воспоминаний об этих бедных бездомных людях, которые ни о чем не просили и не требовали себе крова ни в жару, ни в холода. Я как-то увидел одного такого. Он лежал на голой земле бедно одетый и с безразличным ко всему видом. Я спросил себя, во что ценит свою жизнь он сам или другие. Ответ пришел сразу. Меня словно окутало облаком благоуханного парфюма, ладана его святой души, и я понял, что перед собой я увидел чистое и совершенное существо, обладающее огромной силой духа. И я мысленно поклонился ему, прося прощения за то, что так о нем плохо подумал, пусть даже и на момент. Мы не говорили ни слова, но между нами сразу установилось понимание, и у меня снова появилось некое ощущение возвышенности, которое дают красота и совершенство. Возвышенное чувство, которое наполняет человека смыслом его жизни, оптимизмом, который говорит, что все обязательно будет хорошо — несмотря на всю существующую в мире несправедливость и жестокость.
Мы познакомились еще с одним весьма интересным человеком, который, как говорят, творил чудеса с помощью духов. Он рассказал нам, что первоначально шел по чистому духовному пути, но ему очень хотелось узнать о существовании сверхъестественного. И тогда он начал постигать науку общения с духами, а теперь не может оставить интереса к ним. Однако нас он самым честным образом убедил не следовать его примеру. Он выглядел больным, в нем было что-то нездоровое, хотя и очень сильное; что-то отталкивающее. Но у него тоже было немало друзей и он всегда стремился помогать тем, кто просил его об этом, используя свой интерес и знание духов.
Здесь, пожалуй, будет небесполезно отметить, что люди развитые чувствуют, как от таких людей исходит очень неприятный запах. Его часто слышат и простые люди и они после этого внезапно заболевают, не понимая причины, и вообще не представляя, что же с ними приключилось. Этому же могут быть подвержены и люди, которые вообще этого запаха не ощущают.
Этот человек недавно помог одной бедной вдове — он спросил духа ее покойного мужа, куда он спрятал отложенные для нее деньги — он не смог рассказать ей об этом перед смертью, хотя и очень хотел.
Часто во время наших ежедневных посещений «дарги», мы видели пира, который отвечал за территорию кладбища. В его обязанности входило собирать и публиковать все, что было сказано об учении Низаметдина Аулии его учениками и последователями, а также быть хранителем всех этих опубликованных хроник и историй. Он был целыми днями занят этой работой. Он также читал лекции, учил, а ночью — молился. К нему приходило учиться много молодых людей. Он рассказывал о Хазрат Инайят Хане и при этом отмечал, что у тех его учеников-европейцев, с которыми ему доводилось встретиться, он видел необычно глубокое понимание мистики, и это показалось ему уникальным. Он говорил о потоке волшебной любви, который исходил от Инайят Хана, пока тот говорил своим ученикам, а те его внимательно слушали. Нам было очень приятно слышать его слова.
Как-то прогуливаясь с ним недалеко от гробницы, он рассказал нам, что Инайят Хан однажды указал на место, где сейчас лежит его тело, и произнес: «Хотел бы я жить где-нибудь здесь».
После того, как мы пробыли в Дели несколько недель, пир пригласил нас на каввали, которое устраивали в честь Амира Хосрова, чтобы мы рассказали о деле Хазрат Инайят Хана (каввали было недалеко от его гробницы). Такие праздники длятся целый день и целую ночь и так по нескольку суток. Певцы и музыканты, которые собираются там, играют и поют по очереди. На эти празднества приходит много народу. В тот день, когда мы там были, вместе с нами пришло несколько тысяч. На железнодорожную станцию (ее назвали в честь святого — Хазрат-Низаметдин-Аулия) по таким случаям прибывает очень много паломников.
Хазрат-Низаметдин-Аулия приучился выносить тяготы бедности еще в детстве; даже когда он потом разбогател, получая дары от царственных своих поклонников, он все равно продолжал жить как простой человек, раздавая свое богатство бедным и принимая у себя странников. Пир-духовный наставник, поступает также. Его дом расположен достаточно близко, и там он и живет жизнью мистика, так же как и задолго до него жили его предки. Однако на каввали, куда его пригласили, специально для него и некоторых других гостей соорудили нечто вроде огромного портшеза. Этот портшез «диван Хана» держали чуть ли не двести человек. Почетные гости смотрели из его окон на святыни и на собравшуюся толпу.
Было уже около десяти часов утра. За нами зашел какой-то студент и повел нас на каввали, и пока мы ехали вместе с ним, я чувствовал, что не способен ни слова произнести об Инайят Хане.
«Невосполнимая потеря для мира. Такая светлая душа нас оставила» — сказал он мне. Я в ответ лишь кивал головой. Мы прибыли на праздник, нас встретил старший сын пира и провел нас на места.
В тот день на каввали присутствовало много известных личностей: представитель Махатмы Ганди, бывший султан Марокко, многие улема и шайх-уль-машаихи, дервиши — некоторый носили зеленые тюрбаны, кто — коричневые, а кто — желтые. Мы с женой стали по очереди рассказывать о трудах Хазрат Инайят Хана, а интерес и внимательное отношение, с которым нас слушали, было удивительно трогательным.
Затем были песни и музыка. Музыка обладает удивительной силой. Она словно благословляет. Когда мысль и воля застывают, она может снова возвысить их, вознести на крыльях прекрасного в тот мир, который весь состоит из звуков, звуков Вечного. И там, испив волшебной и могучей силы, ты обретаешь то, что не потеряешь никогда: чувство близости к божественному; таинства его исцелят тебя и дадут тебе благословение. Даже когда со времени того каввали минуло несколько недель, музыка его все еще звучит вокруг нас. Та атмосфера была настолько насыщена святой музыкой, смешавшейся с духовным влиянием дервишей и доброй симпатией, которую мы почувствовали после того, как закончили рассказ об Инайят Хане. Все это порождало экстаз мыслей и чувств; единство душ, которые знали, что есть невидимая красота; гармонию и мир, постигаемые духовным священным вдохновением.
Обратно домой отвозил нас тот самый молодой человек, что доставил нас на каввали. Он тоже смог прикоснуться к истинам вселенной, сознанию космоса. «Тысяча учеников Инайят Хана на Западе — это как тысяча тысяч на Востоке», — сказал он. И продолжил: «Эти ученики с Запада вполне могут и выполнят свою роль. Они передадут другим его послание». И он снова заговорил о том, какой непоправимой потерей для мира стала смерть Инайят Хана. Еще он попросил меня благословить его: «И ни о чем большем я вас беспокоить не буду».
Прошло несколько недель. Я в последний раз посетил могилу брата, на этот раз один. Я чувствовал, что мое прощание с ним покажется слишком грустным для моей спутницы, чтобы она смогла на это смотреть. Сильной и глубокой была моя безмолвная молитва: «Ты знаешь, мюрид — я последний раз пришел к тебе. Единственно, о чем я думаю сейчас — о том, чтобы то послание, что ты оставил, разошлось еще дальше по миру, и чтобы ты всегда слал нам озарение и вдохновлял нас. Если бы я мог сделать так, чтобы хотя бы один человек тебя понял, я бы уже был доволен». Я чувствовал, что будто бы говорю с ним.
Я помню, после посвящения брат пошел к гробнице Мойнуддина Чишти. И вот пока он шел, ему повстречался один дервиш, который прошептал ему на ухо: «О юноша, не будь таким истовым и суетливым. Ты можешь спешить, но все случится само по себе и само по себе зреть будет». Эти слова дервиша будто бы освободили брата от беспокоившей его мысли. Брат постоянно думал, как велика его миссия и с чего ему следует ее начать. Но у дервишей нет понятия ни о спешке, ни об отчаянии; ни о времени, ни о месте.
Я чувствовал, что словно говорю с братом: «Тебе отлично известны наши беды, — одни принимают их, а другие понимают превратно». И тут у меня появилось ощущение, что кто-то мне отвечает. И этот ответ придал мне убеждения и решимости; в нем слышалось обещание помочь.
За облаками всегда скрывается свет. И этот свет продолжает светить, даже когда глаза видят лишь темные грозовые тучи. И если человек увидел этот свет, то никакие перипетии жизни не заставят его забыть о нем. Этот свет снабжает энергией верхний мир — мир надежды... И он еще более виден чем все, что есть в нашем видимом мире.
«Терпи» — услышал я.
Я понял, что именно терпение поможет мне проникнуть в глубину — самую глубину самого себя. Но и когда я дойду до этой глубины, знание все равно останется невыразимым таинством и постичь его можно будет лишь другой жизнью. Посетить святое место — это значит получить утешение, которое зависит от силы нашего желания и нашей восприимчивости. Даже если святыня и служит кому-то местом последнего отдыха, в этом сохраняется особенная значимость, и это больше чем просто ощущение. Жить с посланием Инайят Хана, — это значит, что Инайят Хан живет рядом с тобой. Ибо в его послании он живой.
Такие святыни дают осознание внутреннего бытия, а искреннее поклонение им зажигает лампу внутри тебя. В этом ощущении живет счастье, вера в лучшее; пробуждается надежда, восстанавливаются силы и все это делает человека обновленным. Как сказал поэт: «И когда я взглянул на эту святыню, в тишине услышал я шепот, мягкий шорох, тихий голос: «Знаешь ли ты меня? Я ведь глаза святыни».
Голос человека — это тот самый тихий голос. А глаза его — глаза святыни, что внутри его.
Сохранять равновесие, достоинство человеческого бытия, развивать всякую способность в человеке до совершенства — это сообразно природе. И к этому стремятся суфии. Привлекать к себе какими-то странными, неестественными явлениями; завлекать и удерживать людей вычурными идеями — это тоже развитие, но это уже крайность, противная природе.
Все, что развивается по законам природы — прекрасно. Настоящий успех остается с человеком надолго, ибо этот успех основан на упорном труде. Мистик поэтому должен очень внимательно следить за миром. Внешняя жизнь, если она не попала в рабство к материальному, может привести человеке к равновесию, к ощущению достоинства и красоты; а человеческий разум увидит Вечный Свет, которые открывает ему Волю Бога.

Библиотека